Глянула я утром в окошко, вижу, снег еще не зажгло, дай, думаю, пока снег не промок, по зимни грибы сбегаю, а то до травы, то есть до вообще первой, еще недели три, а свежинки хочется. Ну, оделась, вышла да пошла по зимничку обочинкой за новый лес к яблоням... да невесть с чего на тропу на Бестолково Поле и свернула. Бестолково оно потому, что никуда эту землю толком не пристроишь. Сеять на ней пробовали, получился не урожай, а одно издевательство, сажать тоже пытались, вышло то же, и как бы не обидней, попробовали лесом засадить - получили полтора прута и те гнилые. Потом еще строить на ней хотели, две сваи забили, из-под них вода брызнула, да такая гадкая, что не вода, а сплошная ржавая известка. За этим решили раскатать и залить бетоном, так и бетон весь потрескался. Так и отступились. Кусок-то большой, и лежит удобно, на нем хоть сей, хоть заправку ставь - а толку нет. И сама земля ничего не родит, и на плечах ничего держать не желает, вот такая плешь вредная. Но по краям у нее всегда рябины растут, и так удачно - сами небольшие, а цветут богато, и ягод много всегда. И ольхи с осинами там же. Зимни грибы-то и там можно брать, да я там не особо люблю ходить, там до Углей близко, мало ли что. Я, конечно, не пугливая, а только неприятностей себе искать забесплатно и у меня большого интереса нет, что могла все уж нашла, до сих пор помнится, ну и хватит на том с меня. Ну то есть я-то думаю, что хватит. Однако, жизнь об этом другого мнения, и что ни день, то у меня какие-то приключения с происшествиями, а если день без них прошел, так следующий такого принесет, что до той недели помниться будет. Так было и в этот раз. Грибов-то я нарезала по ольховым пням, и порядочно нарезала, кузовок уже надо бы на плечо закидывать, на руке его нести уже совсем никак несподручно... смотрю перед собой на дорогу, вижу какие-то искры странные, и белые, а вроде красные. Думаю - может, рябину птицы клевали да плевали, они ж такие весной, харАктерные, подошла, присмотрелась - не, Ена не птицы. И вообще шла б ты, душа, домой, пока ноги ходят... глянула еще раз - а искры-то в цепочку тянутся. Ну я по цепочке и пошла, от большого ума. Далеко не ушла, с обочины за канавку, от канавки в снегу по колено до пня... а на пне Белая сидит. О, говорит, ты ж моя хорошая, кого и ждать с помощью, как не тебя. Смотрю на нее - а у нее оба предплечья распаханы не то ножом, не то еще чем, и льет с нее... вот то самое, что вроде и кровь, а вроде и нет. По человеку бы сказала - лимфа катится, да только человека так порезать, чтобы крови не было, а сукровица струей текла, никак невозможно. Ну, делать нечего, юбку задрала, ножом две полосы с рубахи срезала, она у меня и так недлинная была, выше колена, а после такого усовершенствования так и вообще остается только рукава обрезать, ворот спороть и в спальные переопределить, ну да с этим потом разберемся. Квасцы у меня с собой были, прямо камнем, и ляпис был, так что я обработала как смогла там же на пне, за середку плеча* взяла ее - не бойсь, говорю, доведу, только ноги переставляй. И пошли мы обратно, сначала полем, потом лесом, потом холмишками... уже до меня почти дошли, я ее и спрашиваю - это чем же тебя так? И у кого ума достало? Она мне и ответствует - а вот соседи ваши, которые были Скобяное... тут нам под ноги кочка попалась, она и примолкла, я ее через кочку-то веду, и говорю - знаю, были Скобяное, теперь Угли, это там тебе не повезло с кем-то поспорить? Она так задумчиво улыбается - да, говорит, именно что поспорить. И даже, наверное, поспориться. О, говорю, интересно как, и на чем же спорились? Она плечом повела - да вот так занятно вышло, говорит - я-то сама по себе была, а спорщица моя с серпом. Ух ты, говорю, вдвойне интереснее, что в Углях народ вообще безголовый, это мы все знаем, а кто не знает, тот догадывается, но чтобы настолько, я до сегодня и вообразить не могла. Сельские, думаю, тоже. Между делом доплелись до крыльца, я открыла двери, завела обережную руку Смерти в дом и усадила на лавку. И о чем же, говорю, вы спорились то? Она и опять плечами пожала - ты понимаешь, я вообще туда за другим пришла, мне в этот дом и вовсе не надо было, эта заполошная сама выскочила с серпом - не отдам тебе, говорит, мужа, льдышка ты бесчувственная, мой, люблю - ну и дальше, что они все плетут, когда уже поздно и бессмысленно.
За разговором я размотала повязки, промыла резаные раны, а было их не по одной, цветочным настоем, достала короб со скатками, горшочек с тертым березовым листом на гусином жире, набрала мазь на корпию и только хотела нормально перевязывать, слышу - дверь отворилась, и кто-то по сеням идет, так я взяла просто мазь и положила ее на поврежденную область, мало ли что, думаю, сейчас отвлечет, пусть мазь пока что поработает. А сама отшагнула к печке, там и до ступеньки в сподню рукой подать, и ухват, опять же, рядом... ну я как на вошедшую-то глянула, так рука у меня за меня сработала, гляжу - а она уже за под подбородок ухватом к дверям в сени приперта. И тебе здравствуй, говорю, что ж ты в гости-то без стука, и для жатвы вроде как не время еще? А она мне - пусти, говорит, я ее вообще зарежу, тварь такую. Я ей отвечаю - пока вежливо - а резать в моем доме я тем более никого не позволю, потому что как действительная гражданка я тебя после того, что я вижу и после того, что уже услышала, обязана сдать властям за драку с применением опасных бытовых предметов и умысел на убийство. Белая сидит на лавке, ладошки к потолку повернуты, по рукам гусиное сало блестит, на ремки эти течет, которые я с нее размотала, удивленная, как сиротка на железнодорожном вокзале - я тебе что сделала, говорит, что ты на меня с серпом скачешь и зарезать хочешь? А валькирия эта незадачливая свободной рукой-то прядку кудрявую с глаз отводит, за ухо заправляет - понимает, что из-под ухвата ей не дернуться, потому стоит спокойно, серпом не машет, и правильно делает, серп-то вещь недешевая, а хороший так и вдвойне - ты, говорит, прицелилась чужого мужа из дома сманить, так я свое счастье просто так не отдам.
Белая на нее глядит ласково, как на умалишенную - милая, говорит, какого мужа? пока ты на меня не прыгнула из-за своего плетня, я начисто не помнила, что он вообще на свете есть, его сроки еще не пришли и даже в половину не вытекли, ты за что меня ответчицей сделать хочешь? тут-то у меня голова и прояснилась. Так, говорю, если ты до того доехала, что за его жизнь и свое счастье биться хочешь, то дело явно неладно, и кроме обережной руки Смерти в этом мог поучаствовать кто угодно, от Змеиной матери до Сестер Ветра, не считая совсем плохих случаев. Рассказывай, что с ним. Она мне руками развела - одна с серпом, другая так. Я, говорит, и не знаю. Три недели кис, потом спать перестал, теперь и не ест, а так вроде ничего, не кашляет, не сморкается, глаза не красные, жара нет... Ага, говорю, - а сама ухват поудобнее перехватываю, мало ли что ей в голову зайдет, - а что говорит? Она и заплакала. Что любит говорит, что это все ничего не значит и завтра будет лучше - а все хуже и хуже.... ууу, разлучница! Я ухват-то к двери покрепче прижала - пока доска не скрипнула - не, говорю, не то думаешь. Была б твоя догадка верная, он бы рассказывал про весну, про цветение, про яблоки и про сенокос и жатву - а он про тебя и завтрашний день. Видишь, не то? она замолчала, втихую слезы точит, под ухватом стоя, а веры ей у меня нет, отпускать ее от двери как-то неохота. Ну и понятно, что гость в дом всегда гуртом, слышу я - опять крыльцо скрипит, и шаг вроде знакомый, а сразу не вспоминается. Значит так, говорю, или ты сейчас ведешь себя как человек, или я тебя этим же ухватом к полу прижму и будешь так лежать, уяснила диспозицию? Если уяснила - я тебя сейчас пущу, а ты отойди от двери и дай человеку войти. Ну на полу-то лежать пока снег не сошел - та еще радость, оно и до чахотки недалеко, а жизнь одна, вторую не подарят... она кивнула, я ухват убрала, она отошла от двери, и в дверях встал отец Дмитрий - Есения, можно ли к тебе? Я ему - добрый день, отче, входи, я тут немножко по-бабьи занята, сейчас закончу, если повезет. И хотя ухват-то к печи отставить дело нехитрое, глаз у попа наметанный, он сразу понял, кто тут за чем пришел и чего хочет. Прошел к печи, достал из ларя растопку, вздул огонь, чайник пристроил на крюк, сел к столу - ты, говорит, занимайся, исполняй свое дело, а я своим займусь. И на молодку смотрит, которая с серпом - ну, говорит, винись, исповедаю. Ну что делать, не перечить же священнику, я и занялась своим. Руки начисто помыла снова, начала мазь размывать, Белая сидит, лицо спокойное, как будто и не ей в больном ковыряются и едучим поливают.
А молодка тем временем святому отцу заново рассказывает - и про мужа, который три недели хворал, а теперь совсем расхворался, и про злую разлучницу, и про то, что поделать тут нечего, только за серп хвататься, или вдоветь. Пока она рассказывала, я успела мазь размыть, положить на корпию, корпию на раневые области и нормально перевязать кипячеными скатками. Поп ее слушал-слушал - так, говорит, это все мне ясно - а сейчас твой муж как себя чувствует? Она замолчала, как галка ей в рот влетела. Сидит не дышит, и глаза круглые. Белой я дала из поильника отвара рябины с шиповником, свела ее в кут - ложись, говорю, и спи. А сама в горню вернулась. Слушай, говорю, святой отец, мне как-то это все не нравится, и чем дальше, тем больше. Пока она тут за счастье свое воюет, счастье ее, может, уже по серебряной тропе* шаги меряет. Сходить надо посмотреть, как он там. С тем спустилась в сподню, кожух накинула и вышла. Ну сходить в Угли ногами, да за день второй раз, это их штук восемь надо иметь, а лучше двенадцать. Потому в Угли я пошла через село, сразу к Кудемиру, и без долгих разговоров сказала, что из Углей надо хворого забрать, потому едем на его раскорячке. Раскорячка у Кудемира знатная, не агрегат, а анекдот: передний мост от Полкана, старой пятитонки, задний с колесами вместе - от Поповича, малого караванного грузовика, кабина вообще деревянная... в общем, чудо технической мысли, собранное на автостанции из всякого хлама и толком ни к чему не пригодное, однако по проселкам лазит бойко, и помещается в него кроме водителя и штурмана один лежа и двое сидя, это не считая кузова, в котором, ежели не струсишь, прокатиться тоже можно, только лучше не зимой. Ну, завел он... поехали. До поворота на Бестолково Поле ехали уверенно, дальше до Углей деться некуда, а в Углях я было призадумалась, но цепочка серебряная с красным блеском даже в сумерках на снегу была видна: весь снег голубой, а пятнышки эти золотенькие. Так и доехали до плетня - а у плетня-то не искорки, а целое зеркальце на снегу. Видать, отчаянно дралась молодица с Белой за свою любовь, от души... от души, да не по делу. Вошла я в дом, постучала в сподней в дверь, кричу - здравствуйте, Есения я, из Нового села, проведать пришла, открываю - а хозяин на лавке сидит, и по цвету от сумерек за окном не очень отличается. Меня увидел - и засиял: О, говорит, знахарка, настоящая. А я думал... и замолчал. Я ему и говорю - ну, что вы думали, судырь, это вы будете батюшке рассказывать на подворье, а покамест одевайтесь и поехали. С Кудемиром заправили его на лежак в кабине и прямым ходом на монастырский двор, там его монахи приняли и сразу в госпиталь повели, а я за ними пошла. Смотрю, садят его на лежак в приемном покое, и брат-писарь говорит кому-то из мальчиков - неси, говорит, прямую сулею и три мерки, две больному и одну сопровождающей. Я манерничать не стала, выпила... а что выпила, не поняла. Сладко, кисло, сытно, пряно, ароматно и вроде как с песочком или с глиной...не распробовала. С меня объяснения взяли и отпустили нас с Кудемиром, он меня до большака довез, сам домой повернул, а я по сумеркам, пока дорогу видно, живой ногой домой побежала. Вошла - диспозиция, смотрю, все та же, молодица за столом рыдает, отец Дмитрий с кружкой сидит, в куте моя раненая дремлет.

---
*плеча - имеется в виду в анатомическом смысле, плечевой кости
*серебряная тропа - по поверью, дорога, которая снится умирающим от слабости, потери крови или длительной болезни

Окончание следует