• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: слова и трава (список заголовков)
18:16 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:09 

Крапива. (продолжение)

Вагон изнутри похож на кофейню, только столиков между креслами нет, и перегородки между спинками пониже. А так - точно та же история, сидишь по двое лицами друг к другу, хочешь - беседуешь, не хочешь - в окно смотришь. Я и поглядела бы в окно, когда еще до северной столицы приведется случай добраться, но питерские травницы хотели со мной беседовать. С десантником тем, полицейским подполковником, мы перед отправкой еще успели словом перекинуться, хоть познакомились наконец, имена друг друга узнали. Зорян его звали, Зорян Камилович. Еще он успел сказать, что женат и растит двух своих сынов и женину дочку от первого брака, а жену взял вдовой. А я поведалась, что в чумной страже и в уездной доврачебной помощи и потому семьи у меня нет и быть не может.
Вот питерские сударыни ко мне и приступили, мол, зачем я себе такое выбрала, и где мы с этим полицейским чином познакомились и чем так друг другу дороги. Я и рассказала. Они-то послевоенные уже все, а кто и довоенный, те войну застали несмышлёнками, запомнили только голод, взорванные дороги и команду "воздух", по которой надо было прятаться в подпол или в любую ямку, какую найдешь. А налетов и оккупантов не запомнили, что и понятно: до Питера почти и не долетели, так, один-два налета было, и тех на подлете эскадрилья с Гражданки встретила, есть в Петербурге за Муринскими ручьями такой аэродром. Эта эскадрилья нас тоже прикрывала как могла, но над Питером и Карельским перешейком они дома, а над Ладогой с теми были в равных позициях. Так что живого десанта столице, слава богу, не досталось. Север-то налетчики частым гребнем расчесали сперва вдоль, а затем поперек, пока им руки не обломали.
Так что пришлось мне моим собеседницам все рассказывать сначала, с до войны. И про чин отречения от семьи, и про судьбы довоенных отреченных, и про призыв, и про военную кампанию, и про то, чем кроме бомб и ракет нас налетчики угощали, И как русская медицина с этим угощением разбиралась. А потом про то, как фронтовых медсестер, связных и курьеров, привечали после окончания военных действий, и дегтем на ворота, и бранью в лицо и вслед, и чем похлеще. И о том, кто как с этим справлялся, и сколько не справились. А когда мой рассказ дошел до деталей, вроде третьего госпиталя и вакцины ПаНДоРА, которую нам из Архангельска привезли для испытания, наш вагон и приехал. Мы оказались в части, что около Царскосельского вокзала, там меня и остальных встретили, переписали, распределили по патрулям и вместе с полицией проводили в зал для получения инструкций. В зале мы прослушали сначала все, что мне и так было известно, а затем все, что было известно остальным, но не мне.
Что ни одна жертва не успевала оказать сопротивление до нападения, и что с разорванным горлом случаи были и до того, и эти люди тоже сопротивления не оказывали, но госпожа Петропавловская, единственная живая пострадавшая, видевшая преступника, еще не может дать показания. Призвали всех к особой осторожности и ни в коем случае не покидать группу, к которой прикреплены, предостерегли заходить в трактиры и городские уборные, пожелали удачи, благословили и распустили на дежурство, мостовую подметками полировать. Выглядели наши патрули довольно странно: полиция в своей форме, как есть городские сизари, трое вооруженных, и при них травница в коричневой или зеленой городской парочке, запоясанной широким поясом бычьей кожи, к которому привешены три ножа, ножницы, увеличительное стекло и два подсумка с разными рабочими мелочами. В часть мы возвращались каждые два часа, и за каждое возвращение расписывались.
К закату часть была полна безбилетных барышень, торговцев разным хламом, уличных гипнотизеров, попрошаек и прочего сброда. Часть мужчин забрало подворье Троицкого монастыря, женщин всех стали распределять по больницам на освидетельствование и последующее выдворение из города, как вдруг пришел еще один патруль отмечаться, и целительница, к нему приданая, вдруг говорит дежурному по части: подождите, давайте еще раз на них посмотрим. Тот сперва не понял, мол, чего на них смотреть, отребье и отребье, а потом глянул, куда она смотри, и громогласно так скомандовал остановить отправку. Ну и я присмотрелась тоже. И вижу, что отребье на самом деле разное, большинство действительно оторвы подзаборные, но есть и другие. Эти другие почище, поздоровее и выглядят так, как будто не грязные, а намеренно вымазались в уличной жиже. И у всех или ошейник на шее черный, кожаный, или два широких стальных браслета на запястьях, как бы наручники.
Вот и дежурный майор их тоже углядел. И начал на отправку заново сортировать, этих оставляя.
Тем временем время обеда не только пришло, но и прошло, и я спросилась, где и как можно тут поесть. Патруль, к которому меня прикрепили, идею счел разумной и правильной, и все вместе мы пошли в полицейское заведение, кафе не кафе, ресторан не ресторан, трактир не трактир - в общем, место для своих. И хорошее место: супов пять видов, один рыбный, один постный, три мясных, горячего видов восемь, три гарнира, и шесть салатов. Десертов у них было только сушки и варенье, зато варенья был список на полный лист, и чая тоже список на два листа - и китайский, и японский, и индийский, и тайский, и русские - земляничный, копорский, липовый и зверобой. Вот его я и сама выбрала и своим спутникам посоветовала.
Среди супов был и зеленник, хотя и странный, на курином бульоне, со сметаной и яйцом. Вкус непривычный такой, но тут уже не во вкусе дело. Полицейские поглядели на меня и тоже взяли его. А уже из горячего каждый себе сам выбирал. Я взяла гречневую кашу по-монастырски с белыми грибами, чтобы после прививки сильно потом не жалеть о своей несдержанности. Она у них вообще-то как гарнир шла, но меня подавальщик понял, видимо, верно. На кольцо мое медное с ангельским камнем* глянул только, и ничего не стал спрашивать - и правильно сделал. Бабе видней, как ей есть, она еще и других поучит.
Отобедали мы, на улице тем временем стемнело, фонарщики проехали, фонарики зажгли, пора было снова в обход идти. Однако, далеко мы не ушли. То заведение было в Большом Казачьем переулке, перед банями. Мы вышли, и я говорю - давайте так пройдем, и по Гороховой через Вознесенский в часть вернемся, а то у въезда в переулок чье-то ландо так неудачно стоит, что вчетвером мы его не обойдем, и по двое, пожалуй, тоже. Мужчины и согласились. Казачьи бани мы прошли благополучно, хотя их я, честно говоря, побаивалась, а сюрприз нас ждал у ворот во двор после углового дома. Сначала я услышала тихий тонкий вой, решила, что собака скулит, потом поняла, что голос не собачий, смотрю, полицейские тоже приостановились и прислушались. И старший наш скомандовал - в арку. Мы и пошли. А там девчонка молодая сидит на корточках в грязи под воротами и воет тихонько. А как она голову подняла, тот полицейский, что слева шел, меня одной рукой за себя задвинул, а второй одновременно саблю достал и ей прикрыл и себя и старшего, и второй, правый, то же самое сделал. И вовремя ведь успели, она на них бросилась. Дальше было быстро, громко и матерно. Она на них прыгнула, они ее втроем смяли, скрутили, связали портупеей, подняли и в отдел повели. Разумеется, с комментариями. А я молча за ними пошла. А шагов через десять мне старший говорит - иди не сзади, а спереди, мало ли что. Э, нет, говорю, заорать-то я всегда успею, а вы заняты, вы задержанную следите, прежде меня вы опасность точно не заметите, а от нее отвлечетесь. И смотрю, она ко мне оборачивается и мне черным словом в лицо шипит. А я только плечом повела - мне-то не впервой такое о себе слышать. Смотрю, а полиция ее даже тычком за это не угостила. Вот тут я и озадачилась. То ли они сами обо мне такого мнения, то ли им на службе не положено такие вещи замечать, то ли еще что. А она, гляжу, заплакала. Тихо так, жалобно. Как и не она пять минут назад с оскаленной мордой на людей бросалась, в горло им целясь. Но полицейские на ее слезы тоже внимания не обратили, привели ее в отдел, и стали мы объяснения давать - где нашли, да как так вышло, да чего она на нас бросилась, да как кто из нас себя повел после этого. Присмотрелась я - а на ней тоже ошейник.
Кроме нас в части было уже порядком народу, вечерние дежурства заканчивались, ночные решили патрулировать на машине, ради безопасности личного состава.
А спать меня устроили в Обуховском госпитале. И ужином кормили там же. Там же я спросила, что это за девицы такие в ошейниках и часто ли они на людей нападают.
Медсестры госпиталя, отвечая, поморщились сначала - мол, сколько раз этих дурных привозили с побоями, которые они друг другу наносят, а иногда и спасти не удавалось. Но услышав про нападения, призадумались и примолкли.
А стоило мне лечь и закрыть глаза, явился Черный. Вот, думаю, тебя только не хватало с твоими затеями. А он смеется, как слышит - ага, именно меня и не хватало. А вот он и я. Ну, думаю, ругаться с ним себе дороже выйдет, а не заметить его никак не получится - ава, говорю, ты чего хотел-то? Ты уж говори сразу, мне не до угадаек, я спать хочу. А он мне говорит: - завтра у тебя опять сегодняшние дела, так ты шелуху собирай, а ядрышко не тронь, не твое это, и полиции там делать нечего. Знаешь, говорю, я тебя слышать слышу, а обещать ничего не стану, потому что тут тебе не война, в дольнем мире и кроме тебя законы есть, и в этом месте не ты правила указываешь. А он мне - смотри, не пришлось бы пожалеть. А я в ответ: а то дело не твое, жизнь моя, мне и решать. И с тем заснула. А с утра собралась в часть идти, а меня больничная травница поймала. Слушай, говорит, такое дело, срочный прием, просили в адрес выйти сегодня обязательно, тут рядом, в Большом Казачьем переулке, а у меня на вечер билет в театр, на "Двенадцатую ночь" из Шекспира, сделай доброе дело, тебе же деньги за выход не лишние? Я в ответ смеюсь - да отчего бы не выручить, только ты мне тоже билет купи в театр, я тебе из этих же денег и отдам, какие получу за выход. А сама думаю - или ты полная дура и совсем вокруг не смотришь, или ты точно знаешь, что со мной там будет, и по твоему ответу, а больше этого по лицу перед ответом, я буду знать, что ты мне за работу отдала.
А она, смотрю, даже в лице не поменялась - да, конечно, говорит, тебе на что лучше, на Шекспира или из греческой драмы что-то, или, может, новое хочешь посмотреть? И кстати, ты где сидеть хочешь - на галерее или на балконе? На балконе, конечно, - отвечаю, - а из Пушкина они ничего не представляют в этом месяце?
Как же не представляют, говорит. И маленькие трагедии, и сказку о царе Салтане, и вот еще два одноактных поставили в один спектакль, "Метель" и "Выстрел". Есть еще второй такой же, в нем объединены "Станционный смотритель" и "Барышня-крестьянка", но до Пасхи его не будет, он на святки был, как и "Гробовщик и другие сны пьяниц". На том мы и договорились, и пошла я в часть. А в части свой патруль спросила, а справлялись ли в Обуховском госпитале про этих цепных девиц. И рассказала, что от сестер узнала. Патрульные на меня глаза вытаращили и быстро на доклад повели. Так что до обеда мы улицы и не видели, и не могу сказать, что я об этом сильно пожалела, потому что последний снег валил от всей души, как будто не конец марта был на дворе а самый настоящий январь. И под этот снег спать бы и спать, а я сидела и разговоры разговаривала. А к вечеру из-за снега и патрулирование отменили, так что я пошла в Большой Казачий переулок с адресом на бумажке почти спокойно

--
Ангельский камень - серафинит или клинохлор.

@темы: слова и трава

01:22 

Крапива.

Дни-то в клинике все одинаковые, это снаружи времечко бегом бежит, в городе так особенно, а в госпитальной палате его нету, не ходит оно туда, ему там незачем быть, не его там территория. Это место для тех, кто за ним не угнался, не поспел - и не уцелел. А тут уж - или соберут доктора, а сестры выходят, или... или как получится. Тут вместо времени режим, по нему и считаем, что оно снаружи есть. Обход да завтрак, обед да ужин, между ними дневной сон, вот и день кончился. Ночь прошла, свою жатву собрала, утром доктора пришли, живых пересчитали, все на новый круг пошло. Так круга три, не то четыре мы и прокатили - за сказками, за байками, за историями. А на пятый обход задержался. Час мы ждали, не менее, потом постовая сестра пришла, говорит - идите завтракать пока, доктор потом зайдет, они заняты. Смотрю я, Утельяна-то с Евой переглянулись нехорошо. Ну посмотрела и отвернулась, а точку себе в памяти поставила. И долго та точка не простояла. Из буфетной как в палату шли, меня постовая сестра окликнула: зайдите в ординаторскую, говорит. Ну, думаю, понятно. Опять обедать чаем, а вместо дневного сна будет мне полноценный рабочий день. Где же у них только их собственная баба, вот что непонятно мне было. А то ни посмотреть людей, ни послушать, наобум Лазаря по прописи пальцем тычут, где повезет, а где и не вывезет... А постовая мне - не спрашивайте, я все понимаю, но бабушка Радина в крещенье умерла, ей девяносто седьмой год шел, думали в масленицу поздравлять, а вышло что провожали. А городской целительский совет нам пока никого не рекомендовал, вот так и вертимся. На вас вот повезло, вы уж извините, что так, вам в карту все запишут и потом к расчету приложат.
А чего тут извините, все мы люди казенные, надобность - она надобность и есть. Это я ей и сказала. И пошла в ординаторскую. А из нее с уже известным мне Просветом Ратмировичем в приемный покой направилась. А в приемном, в дальнем боксе, за простыночкой, увидела Томяну Петропавловскую, без сознания и хорошо так обескровленную. Физраствор с глюкозой уже ей капали, но по ней было видно, что досталось ей крепко, так что обратно в дольний мир к своим неприятностям она не слишком торопилась. Положили ее, согласно правилу, под два одеяла, а кроме того плечи накрыли полотенцем. И что-то мне в ее левом плече не понравилось, так что я взяла полотенце за край и приподняла. Посмотрела и едва крепкое слово не выронила: у нее плечо было порвано, да так, что на обе стороны текло. Присмотрелась я - а рвали-то зубами, да не собачьими, и не конскими даже, а человечьими. Пока я на эту красоту любовалась, как раз Просвет Ратмирович подошел, с хирургиней в зеленом - из грязного отделения, значит, полостные хирурги в голубом работают. Та на Томяну посмотрела - грузите, говорит, операционная готова. И сударыню с собой возьмите, на галерее посидеть. Я от удивления даже про Томяну забыла - как вы догадались, говорю, я в больничном же. Она мне через плечо так усмехнулась, бровь изогнувши: - милая, кто же кроме доврачебной помощи может так рядом с пострадавшим встать, чтобы врачу обзор не закрыть, это ведь профессиональный навык. Кстати, старшей вашей передайте, что она молодец. И с тем ушла, времени не тратя. А и верно, что ей с нами стоять, ей еще облачаться и мыться. А нам с господином палатным врачом на галерею топать, наблюдать за ходом операции, чтобы знать, как потом Томяну выхаживать. Вот мы и пошли. Час сидели, не дыша, глядели, как доктор Северина Назаровна Томянино плечо собирает из клочков. И почти весь час молча. Только когда лампы погасили и Томяну будить стали, я его спросила - это что же тут такое делается, что люди друг друга зубами рвут? А она тем более вообще полицейский чин. А он плечом пожал - не знаю, говорит, она с начала года третья, а клиника в городе не одна. Медицинская дума будет после Троицы, может тогда понятнее станет, а пока - не знаю и не скажу. И пошли мы на летучку, решать, как Томяну выхаживать.
Из еды ей доктор сразу назначил на первый день крепкий пряный говяжий бульон и пятьдесят граммов осетровой икры на белом хлебе, а на последующие суп из белых грибов, печень с гречневой кашей, луковое перо тушеное с яйцом, или морковь так же, свекольный салат по-грузински, с чесноком и грецким орехом, пряный чечевичный суп с говядиной, и все подобное. И конечно, перед сном рубленые изюм с курагой и черносливом, грецкими орехами, павловскими лимонами, с медом и соком алоэ. Понятно, что дней на пятнадцать она тут застряла. А с меня спросили ей травяные сборы. Я говорю - мне для того надо знать, кто ее кусал и за что. И на том и ссеклась, потому что вспомнила наш с ней первый разговор в карантинной палате. Смотрю, а доктора-то на меня воззрились и ждут, что я продолжу. Ну, я и продолжила. Если, говорю, исходить из того, что я от нее слышала, когда в карантинной палате мы переговорили, то покусала ее какая-то безбилетная барышня, и было это скорее всего или на Сенной площади, или между Рузовской и Бронницкой, или на Коломне еще какой-то глухой угол есть, потому что с Наличной улицы или с набережной Смоленки сюда бы не повезли, далеко, повезли бы на линии. Доктор из приемного покоя покивала - верно, говорит, всех трех привезли "с балерин"*, предполагая вирус собачьего бешенства. Ага, говорю, а вы можете тогда посмотреть, на ней похожих шрамов нет ли? Просвет Ратмирович удивился, даже брови поднял, но ответил - нет, говорит, не нашли при осмотре. А я ему: тогда проще, тогда крапивный отвар, а еще лучше деревенский соленый зеленник* с яичком каждый день в один из приемов пищи. Они записали и меня отпустили. А еще через пару дней меня вызвали в выписную, а там какой-то чин полицейский - вы, говорит, сударыня, сейчас пока свои дела завершайте, а как освободитесь, я вас жду в расчетной части, у меня к вам дело.
Я даже озадачилась: вроде не здешняя сама, с дороги прямо под прививку, какие у питерской полиции ко мне могут быть дела? Разве если что-то из округа аж до Питера подняли. Но делать нечего, полиция так полиция. Получила бумаги свои, из больничного в человеческое переоделась и пошла в расчетную часть. Там мне выдали денежное, я за него расписалась, потом получила вещевое, пошла документы подписала, а мне прививочную карту заполнили и выдали. Открыла я ее просмотреть на следующую дату прививок, села и заплакала. Не от беды, от счастья. Там, в карте, ангельская печать была. У меня после последней прививки устойчивый иммунитет к холере и чуме установился. Повела я под сорочкой плечом, на котором последний скарификат заживал, и подумала, что теперь надо будет перед дорогой это дело красочкой пробить, как положено, черной и бирюзой, чтобы все по порядку было. И что за этим я сюда же, в этот госпиталь, и зайду. А господин майор меня все это время дожидались. А дождавши, высказали свое дело. И дело то было вполне удивительное.
Полиция решила в том районе, где служивых покусали, облаву делать. И для этого привлекали в помощь весь столичный* бабий цех, всю доврачебную помощь. И не только местных, а всех, кто как я в городе Питере по делам оказался, и даже не спросивши, по каким именно. По медицинским ли, по учебным, кто в отпуску - всех подгребли. Ну и ладно, думаю, чем ни заниматься, лишь бы не скучать. Тем более раз меня не спрашивают, а явочным порядком извещают, куда мне идти и что там делать. Последнее, правда, не объявили, а сказали оставить вещи в части и ехать с господином майором на бабий сбор. Сбор был в кондитерской Павлова на площади у князь-Владимирского собора, а кондитерская была рядом с домом господ Шуваловых. Там уже было закрыто, швейцар сперва попробовал дорогу мне заступить, но осмотревши меня и увидав на поясе бабье, хоть и дорожное, по малому обряду, без лесной сумы, открыл мне дверь и сказал "прошу вас". А майора без слов пропустил. Видать, от великой любви ливрейных к мундирным.
Вошла я и оробела. Столики кругом сомкнуты, между ними проходы для разносчиков, и по внешней стороне круга стулья, чтобы все друг друга видели. А за столами-то, матушки честны, батюшки святы... питерские бабы сидят. Да какие они бабы, они сударыни. На всех городские парочки лощеной шерсти, цвета строгие, не темные, но и не слишком светлые, все запоясаны дорогой бычьей кожей, рукояточки на ножиках не наборные, как у меня из бересты, и даже не кожаные, а костяные и редкого дерева. И у всех на левой руке кольца цеховые. Да не медные сельские, а чистого серебра, с крупными камнями. Разумеется, не господскими. Не изумруды, не рубины, не сапфиры - бабы такого не носят. Не говоря уж про алмаз с александритом, то таким как я только лишь в императорском театре в ложах издали блеснет. Лощеную шерсть на простом сословии еще можно встретить, а дворянские камни - точно нет. И аметисты с жемчугами тоже не носят, это все камни поповские. Бабьи камни попроще и светлые. Вот они-то тут и были. Сердолики, турмалины, ценные шпаты с блеском и с радугами, кварцы с начиночкой да кошачьи глаза, солнечный жад над столом мелькнул даже... в общем, я против них как полевой воробей против малиновки. Ну, делать нечего, присела к столу, поздоровалась, приняла чашку, слушать стала. Говорили о том, как полиции помогать и как себя оберечь, а то немытыми-то зубами может и не только в плечо прийтись. Томяне-то повезло еще, как я чуть позже услышала. К концу первой чашки чая подъехал полицейский генерал и стал рассказывать сводку, из который выяснилось, что история эта тянется мало не год, с той осени, что покусанных никак не трое, а только выживших семеро, да найденных мертвыми еще двое. И все в окрестностях Юсуповского сада. На второй чашке чая и после эклера с фисташковым кремом я приободрилась и заоглядывалась, но слушать не перестала. Кроме трех полицейских из нравственного отдела, покусаны были несколько господ штатских служащих, похоже, шедших или за определенными услугами, но не в салон, или к знакомой барышне, одна модистка и одна барышня с билетом из салона на Вознесенском, которую невесть как занесло в эту дыру. Один из господ и эта барышня были найдены мертвыми, остальные выжили. Укусы у всех в области плеча и шеи, то есть или банда людоедов там завелась, но тогда надо искать, где они кости прячут, или гуляет маньяк, которого ловить надо и отстреливать быстро, потому что следующим этапом будут девчонки-посыльные и дети.
Слушала я это, слушала, ладошки невежливо об чашку грела, присутствующих потихоньку разглядывала, как вдруг почуяла на себе взгляд. Внимательный такой, ждущий. Искоса, тайком, быстро посмотрела в ту сторону - какой-то полицейский чин, полковник, кажется, второпях не разглядела, на меня смотрит в упор прямо.
Ну, договорили, условились, стали расходиться, я тоже поднялась, чтобы идти, и вдруг слышу - сестричка! - зовет кто-то. Сначала-то я решила, что кто-то из медичек тут есть, такое у баб редко, но бывает, мой случай нечастый, но не единственный и на волость даже. Однако же на оклик никто не повернулся, а я услышала тем же голосом "простите-извините-пропустите" - и вижу, что тот полковник, а на самом деле подполковник, ко мне через людей пробирается. Городские-то целительницы не слишком торопятся расступаться, мало ли с чем он ко мне спешит, какая-никакая а взаимная защита, оно и естественно. Присмотрелась я - и обмерла. А он уже совсем близко, может, аршин между нами, может, чуть больше. Смотрю на него... - неужели ты, говорю, десантура? Никак живой? Чую, по щекам течет у меня. И он тоже, смотрю, на мундир слезы точит - живой, говорит, спасительница моя. И обнял меня. А я его. А бабы где стояли, так к полу и примерзли. А мы стоим ревем в три ручья, расцепиться не можем.

Расцепиться, однако, пришлось. Кассир генерала позвал к телефону, тот поговорил немного в трубку, потом послушал, и объявил - господа и дамы, мол, прошу остаться, сейчас подъедет первый вагон, за ним еще два, и вас сразу развезут по частям. Полчаса назад на Верейской нашли труп, свежий, с разорванным горлом, и повреждения того же характера: от человеческих зубов.

----
* Рузовская-Можайская-Верейская-Подольская-Серпуховская-Бронницкая - место зимних расквартировок гвардейский частей в 18 и 19 веке, в местном городском фольклоре этот район переименован в "разве можно верить подлым словам балерины" или, короче, "на балеринах".
* Смесь из рубленой огородной зелени, сныти и крапивы с солью - то, что у Есении стоит в корчажке в сенях, и чем она "оттягивала" синяк Черному в одной из предыдущих историй. Суп из такой смеси называется "зеленник" и кроме этой смеси в него кладут только морковь и лук. Заправляется он сметаной или рубленым вареным яйцом, а если есть возможность, то и тем и другим.
* Петербург - одна из пяти столиц российской империи.

@темы: слова и трава

00:58 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:11 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
18:24 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:15 

Зверобой.

Наутро проснувшись в палате, я обнаружила, что не помню ни как дошла до отделения, ни как оформлялась на койку, ни как обустраивалась, в общем, ничего не помню. Потому начала с того, что не открывая глаз осторожно провела по себе руками. Нащупала больничную сорочку и бродни, ну как бродни - были бы льняные, были б бродни, а оно так, бумажное, в кровати лежать да по комнате ходить. А с другой стороны руки было, вроде, одеяло. Открыв глаза, я увидела медсестру в постовой форме, смотрящую на мои действия с интересом. Увидев, что я на нее смотрю, она мне улыбнулась - ну что? вся целая? руки-ноги на месте? Я ей тоже улыбнулась - вроде да, говорю, спасибо. А она мне - ну тогда поворачивайся, подставляй мягкое место, я тебе укол принесла. Ну, делать нечего, я развернулась к ней задним фасадом, спрашиваю - болючий? - она говорит - да не очень. От этого "не очень" из глаз у меня побежали искры, однако нога не отнялась и спину печь не начало. Аскорбинка, что ли, спрашиваю, а сестричка мне в ответ - она самая, готовься, через день пять раз назначили. Ага, говорю, десять дней, значит. Привожу себя в порядок, поворачиваюсь, она шприц в лоточке держит - милая, говорит, а ты что ждала-то? Ты свою карту видела? Да видела, говорю. Она мне - вот и лежи, отдыхай. И ушла.
Я вокруг огляделась, смотрю, палата большая, на десять коек, и тут кроме нас, чумной стражи, еще полицейские офицеры Ева с Утельяной после своей вакцины, шутница-учительница из дома призрения, имени которой я не запомнила, а может и не знала, и еще три, которых я не видела. А Нежаты не было. И археологини, которой ДДТ прививали, тоже не было. Я не то чтобы забеспокоилась, но так... заметила себе и решила позже выяснить, что да как.
Потом попробовала встать, получилось удачно, я расхрабрилась и пошла сначала на пост, потом в умывальную. У сестры взяла себе осиновую палочку* зубы почистить, и отвара дубовой коры с мятой, умыться и рот сполоснуть. Ничего, и дошла, не расплескала, и умылась, не облилась. Ну почти. Обратно пришла уже человеком, умытая и прибранная. Расчесываться смысла не было, проще до мобильной парикмахерской дождаться и состричь все подчистую, потому что оно и так и так уже не волосы, да это и понятно, если пять дней проваляться в бреду и с жаром, не имея сил расчесаться, так и будет.
Пришла, едва успела лечь, как сестра дверь в палату приоткрыла - девочки, говорит, обход. В обход пришел строгий молодой доктор, дотошно осмотревший каждую, чумной страже влез и за уши, и в горло, и в подмышки, и чуть не в самое не балуйся фонариком посветил, и под конец заставил лечь на живот и осмотрел подколенки, не нашел к чему придраться, офицеров полиции осмотрел с лупой, особенно лицо, кисти рук и стопы, тоже ничего не выискал, у учительницы долго смотрел температурный лист и медкарту, незнакомым мне трем общупал шеи со всех сторон, тоже ничего не обнаружил, пожелал всем хорошего дня и ушел. А мы собрались потихоньку, накинули больничные курточки-митюшки* поверх сорочек и пошли в буфетную. На белый стол* дали пшеничный хлеб, кашу из манной крупы и творожное сладкое суфле, и к этому всему теплый травяной чай светлого цвета, на вкус вполне безобидный, я различила земляничный лист, ежевичный и малиновый, а больше в нем, вроде бы, ничего и не было. Завтрак, однако, отобрал все силы, и назад я плелась уже даже не совсем сама, а отчасти вися на Ирине, которая меня вела, как деревянного арлекина*, держа за предплечье. И вот она-то была совсем молодец: шла ровно, стояла твердо и в повороты и двери проходила без затруднений. И меня на койку положила головой точно по центру подушки. А потом к себе на койку пошла. Я подумала и спросила - Ирина, а тебе не жалко искусство свое гноить в келье? Она на меня посмотрела так, что, показалось, холодный ветер у меня над лицом прошел, он и в лицо бы дунул, да мне головы было не поднять. Ну, думаю, сейчас ответит, и придется извиняться. А она мне говорит - мы тут от скуки по очереди истории рассказываем, чтобы не молча лежать, если ты в силах разговаривать, давай этот раз будет твой. Ну, делать нечего, сама вызвалась, сама рот открыла - самой и отвечать. А что ж, говорю, и расскажу. Только если силы посередине сказки кончатся, чур, ждите. И стала рассказывать.

У нас на северах осени долгие, приходят рано, уходят не спеша, зимнее время долгое, весны миг да полмига, Шелоник вместе с сестрами в какие-то годы трех недель по полям не пляшет, да и сестры Знича у нас не задерживаются. Дана ручейком пробежит, Габоне дорожку укажет, та цветов набросает, пройдет и нет ее, Додоля за сестрами пройдет впляс - глядишь, а из-за окна уже Марцана рукой машет, овсы жать зовет. Но год на год и у нас не приходится. И сельчанам-то день себе и день, лето ушло, осень настала, одни заботы закончились, другие начались, жизнь они живут, а не думают ее. А вот у баб и знахарей обязательства другие. Из сестер ветра каждую надо встретить, приветить, а потом и проводить. А заботы это не обыденные, каждой из сестер ветра ставят свое угощение, и принимают ее по отдельному правилу. И вот жила то ли на большой Свири, то ли на старом Волхове одна баба. Жила себе и жила, огород копала, в лес ходила, людей пользовала в меру сил и разумения, ну и с сестрами ветра по бабьим обязательствам зналась, конечно. Долго ли жила, не знаю, но правила знала хорошо и обижать себя не позволяла ни уряднику, ни попу, ни марксистам, ни сельскому старосте, да и фельдшерам с заправки при необходимости могла показать и кузькину мать, и рачью зимовку, на то она и баба. Порядки знала как дольние, так и горние, и с ками их ни разу не нарушала. Кроме одного единственного. Был на Свири, да и на Волхове, такой один год, когда за летним ветром и его сестрами пришел Подага, принес осень, и с ним из сестер его пришли только две. Марцана прошла, жнивье все закончили, а за ним в один миг созрело огородное, и вместо того, чтобы отдохнуть, сельчане стали ломать спины в огородах, убирая созревшее и поспевшее, чтобы не испортилось, и едва успели последнее убрать, как пришла сразу Магура, и не с заморозками, а прямо со льдом и холодным ветром. Ну что делать, приняли как положено, обрядом встретили, красного питья налили, соленого мяса подали, рыжих овощей поднесли, поклонились... а и ей неловко не в свою очередь тропу держать. А что делать, кроме нее некому, Звана-то не пришла. Ручьи-пруды все затянуло, листья жестяные стали, на ветру гремят, жалуются, птицы одним днем снялись и все улетели, зайцы скачут обалдевшие, бурые по белому, лисы клочковатые, облезлые, тоже без ума от такой погоды, люди печалятся, цветники-палисады кой-как соломой закидали, листьев-то нет, не попадали еще, в общем, зазимье без осени встало, холодное и некрасивое, ну да какое уж получилось. Лес застыл, ни в осень ни в зиму, огороды обмерзлыми кочками встопорщились, тропы сгрудились, а где и льдом заблестели. Люди в домах попрятались и грустят: без праздника остались, и без ярмарок, ни себя показать, ни людей поглядеть, ни урожаем похвалиться, ни прикупить ничего, разве что на заправку сходить, фильм посмотреть, а так - сиди себе, вяжи ли, нитку ли сучи, деревяшку ли режь, а толком ни дела нет, ни безделья не получается: для дела время не то, для безделья погода не годная. И от того все сидят злые и обиженные на весь белый свет. А затем и недомогать начали: кто зачихал, кто закашлял, к кому сон нейдет, у кого все из рук валится... Баба подумала-подумала, достала траву. Одну понюхала - отложила, другую в руке растерла - тоже бросила, третью достала, себе заварила, попробовала. Ей слегчало, ну она и другим дала. Потому что у баб такое правило, что если в чем не уверена, то пробовать надо сперва на себе, чтобы если что, самой же ответчицей и быть, а люди не виноваты. И выбрался ей в ту пору как раз зверобой. Люди приняли, кто-то сразу, раз трава знакомая, кто-то нет, и тоже поэтому, но средство было простое в приготовлении, и помогало хорошо, так что через небольшое время все устроилось, все оправились, а потом расселись по домам и стали, раз выдалось свободное место в году, готовиться встретить зимних ками как следует, если осенние ками людьми побрезговали. Стали делать игрушки для детей и уборы для домов к рождеству - плести, резать, точить, раскрашивать, шить, расписывать, ну и все остальное. Ну раз охота не задалась, для рыбалки не время, а огород уже пустой, чем и заняться еще. Вот и занимались. И баба та тоже. И вот как-то вечером сидит она у себя в куте, то ли расписывает птаху, то ли плетет шаркунок, вдруг ставень стучит, крыльцо скрипит, дверь в сенях гремит, потом и сподня раскрывается... Звана входит. И бабе говорит - я пришла, где мое угощение, когда мой обряд? А баба ей и отвечает - я тебя не знаю и гостей сей вечер не жду, горячего налью конечно, и в ночь не выставлю, но только потому, что в это время года так и с разбойниками не поступают. А Звана на нее ногой топает - мол, сейчас левой щекой повернусь, и дрожи до весны, раз такая неучтивая. Баба опять противится - ничего не знаю, не твое время, уже не только яблоки убрали, уже и тыквы в подпол закатаны, рыбы нет, птицу не рубили сей год, да и мясо уже что подъели, а что засолили, белое питье даже не начиналось, а и красное уже сварили и даже выпили. И даже если ты вправду Звана, то Магура, сестра твоя старшая, с нами уже побыла и как могла путь выправила. Нечего мне тебе дать, кроме кружки кипятку и одеяла. Звана в ответ - я ничего не знаю, людям положено ками обрядом встречать, когда могла, тогда и пришла.
И в этом месте мне пришлось остановиться передохнуть. Кое-как присела на постели, подушку повыше подтянула, спиной оперлась, смотрю, население тоже не лежит, а в основном сидит, и некоторые даже спину не укрывши. Я им и говорю - девоньки, вы укройтесь, кто раскрылся, а то аскорбинку и вам назначат, а она болючая. А мне из угла - а дальше-то что было?
А дальше, говорю, баба на своем настояла, а Звана ей сказала, что раз так, то такого гостеприимства ей не надо, и утром она придет еще раз, и чтобы встретили уже как положено. И пришла. А баба спешить не стала. Ни на чердак за яблоками не пошла, ни в подпол за капусткой не слазила, ни в скотный кут за курочкой не вышла. Сварила себе каши из рушеной пшеницы, как по таким холодам положено, закипятила ягодный взвар из чего нашлось, сидела за завтраком, бабьим обычаем, да читала за едой, благо было что. А Звана обещала прийти - и пришла. Я тебе дала сроку до утра, говорит, где мой обряд, где мне угощение? А баба ей, от книжки не отрываясь, и говорит - твое угощение тебя ждало до первых заморозков, а сейчас все твое время вышло, что хочешь то и делай. Есть каша, могу предложить, я еще не всю приела, есть фруктовый взвар, тоже не весь выпит, печка вот теплая. Вот и весь тебе привет, вот и весь тебе почет. Звана ей грозить стала, что позовет брата. А баба, на нее не глядя, страницу переворачивает - зови, говорит, дело твое. Звана и позвала. Подага-братик, явись, меня тут обижают. Ну и снова ставни стучат, крыльцо скрипит, дверь нараспашку - Подага пришел. Кто тебя, сестренка любимая, обидел, что тебе сделали или не сделали? Звана в бабу тычет - вот, говорит, не привечает меня, ни обряда, ни угощения, как будто я мотолавку привезла, а не осень несу. И если бы она одна, а то все село. Подага на бабу насупился - объясняй, говорит, милая, что это ты себе позволяешь и чему ты людей учишь. А баба ему в ответ бровью повела - ничего не знаю, Марцана пришла в срок, жнивье мы сжали, грибы-ягоды собрали, встретили и проводили как положено. А Магура за ней сразу пришла, меньше десяти дней нам было, чтобы огородное собрать и огонь занести*. А между ними никого и не было, а что сейчас от меня хочет твоя средняя сестра, того я не знаю. А людей я не учу, а от хворей пользую. Подага выслушал, к сестре развернулся - ну и где же ты была, говорит, пока младшая сестра твоя, а потом и старшая, за тебя тропу правили? Звана смутилась, расплакалась - не скажу, говорит, неловко мне. Подага все понял, помолчал да и рассудил. За сестру свою непутевую у бабы попросил прощения, поклонился, сказал, что за причиненное беспокойство отдарится обязательно, Зване сказал - пойдем, беспутная - и с ней ушел. А на следующую весну у бабы во дворе, на самом дурацком неудобье, пробились ростки золотого корня. Отдарился Подага за сестрину выходку. А не пили бы всем селом зверобойный чай той осенью, так невесть что и было бы. Ками - они такие, потакать им, когда они порядок нарушают, никак нельзя, а то покою не будет от них.

Закончила я сказку, подушку пониже сдернула и легла отдыхать. В палате население судило и рядило про историю, выясняя, с кем и как могла загулять сестра ветра, и к добру это или к худу для смертного парня, и беременеют ли ками от смертных, и если да, то куда потом деваются их дети, кровать подо мной слегка крутилась туда-сюда, как если бы она была люлька на веревках, и от того было так спокойно и легко, что я уснула. Снился мне знакомый глинистый склон, холодный весенний ветер над ним и качающиеся под этим ветром толстенькие ростки золотого корня, еще даже без бутонов. Засыпая, я подумала, что как доберусь до дома, надо будет скататься проведать хозяйку этого двора. И посмотреть, все ли еще мокрая доска у нее в сподней - та самая, на которой Подага стоял, пока со Званой объяснялся.

----
* осиновая палочка - тонкая круглая палочка из осиновой древесины, которую, слегка разжевав и размочалив, используют для чистки зубов. Вариант одноразовой зубной щетки, сжигаемой с прочим органическим мусором
* белый стол - обозначение диеты. Аналог нашей системы с номерами столов, но маркируется цветами
*курточки-митюшки - вариация на тему куртки митиюки, национальной японской одежды. Или даже оригинальный вариант такой куртки
*деревянный арлекин - ростовая игрушка для обучения танцам, борьбе и другим видам парного движения. Арлекин - потому что его поверхность разрисована ромбами двух произвольно выбранных цветов, чтобы не казался неприлично голым
*занести огонь - погасить временные очаги в овинах и летних шалашах и перевести все хозяйственные работы в дом и двор

@темы: слова и трава

22:37 

Бузинный цвет.

Три дня я в боксе одна отдыхала, не считая визитов доктора и медсестры, на четвертый меня послушали, отвели на рентгеновский снимок легких, остались довольны, и после обеда разрешили собраться и перейти в отделение для выздоравливающих. Прощались со мной с видимой не то чтобы радостью, но как-то так... похоже.
Когда я у постовой сестры коробку со своим забирала, она еле сдерживалась чтобы радость не выдать, да рожу-то кирпичом держать в таких случаях дело последнее, только виднее все светится. Я решила замять для лучшей ясности, да и пошла в санкомнату, там переоделась себе и пошла с четвертого этажа на второй. И не дошла. Доктор наш меня догнал - простите, пожалуйста, говорит, не могли вы коллеге помочь, у него тут случай такой... в прописи мы ничего не нашли, а делать что-то надо. И коллега рядом стоит, с лицом как перед церковным оглашением, и на халате вензель ПО - пульманология, значит. И дальше имя-отчество меленько и заглавная буква вместо фамилии. Доктор, говорю, а мне туда точно уже можно? Вы разрешаете? Он скривился как от зубной боли - давайте, говорит, пометку в карту сделаю, но уверен, что вам это ничем уже не грозит, а больной тем более. Взял карту на посту, при мне записал - участие в консилиуме по случаю номер такой-то, под ответственность врача - фамилию и подпись поставил, глянул на меня неласково - печать ставить не попросите? Господь с вами, говорю, зачем же, по правилам этого вполне довольно. И с тем мы пошли на том же четвертом этаже в другое крыло, в пульманологию. Пришли в палату, а там мизансцена шекспировская прямо: на койке лежит плоско, под одеялом казенным почти не видная, женщина, не то девушка, их, городских, не разберешь, а рядом на табурете для посетителей мается купец в возрасте уже скорее бесореберном. Пока дошли, я устать успела, потому церемониться не стала - глубокоуважаемый, говорю, не подождете ли в коридоре, я к вам попозже выйду, мне бы без вас внимательно на сударыню посмотреть. И едва он из палаты вышел, на его место и плюхнулась, поскольку ноги уже намекали, что лучше бы им не доверять. Села и говорю - рассказывайте, доктор. Он тоже на свободную коечку присел, руками развел, из правой больничной карты не вынимая - ну вот, говорит, загадка. Поступила три недели назад, упорный кашель, показатели крови хуже и хуже, слабость, апатия, а мы не то что причин воспаления не можем найти, мы кашель снять не можем. Ага, говорю. И качество инфекции не выявляется. Он опять руками разводит - нет, не выявилось. Вы, говорит, поймите меня правильно, я от вас чудес не хочу, я хочу сбор, который ей купирует кашель, остальное в нашей ответственности.
Хорошо, говорю, я вас поняла, дайте мне самой на нее посмотреть. Собралась, встала, наклонилась ей в лицо заглянуть... ками и святые угодники, да их там трое, не то пятеро под одной кожей. И никто этой коже не родной. Доктор, говорю, а оставьте меня с ней, я ее попробую разбудить и пару вопросов задать, очень личного характера.
Доктор в секунду встал и вышел.
Вздохнула я поглубже, лицо руками протерла, потом спящую пошевелила за плечо - эй, говорю, есть кто дома? Она глаза открывает - а за глазами-то не она, а вовсе он. Я страх сглотнула - не представляйтесь, говорю, день добрый, меня называть Есения, я помогать пришла. Не им, а вам. И ей, если ей еще надо. А мне оно в ответ с койки шепотом - сил... не хватает... дышать. Ясно, говорю, расскажите мне как-нибудь, как было дело и как так вышло. А оно мне тем же свистяшим шелестом - сначала долго, говорит, а с конца бессмысленно. Ага, говорю, тогда с середины или в любом порядке самую суть, или даже нет, погодите. Скажите мне сначала, чего вы хотите и как вам помочь. Оно мне в ответ - усыпи ее, или убей, все равно. Вот, говорю, уже яснее. У вас перед ней долги или обязательства? И тут оно мне по очереди, одним-то ртом, да пять ответов. Первый говорит - слово чести, за ним вторая сказала - любовь, за ними третья высказалась - сочувствие, четвертая определила - общие чаяния, а пятый сострадание назвал. А, говорю, хорошо. Как давно вы тут? И опять они мне пять ответов, мне и тошно и страшно, и пот холодный по спине течет, а что поделать, такая во всех столицах* бабья работа, глаза б мои не видали города этого, вечно тут что ни человек, то как не сюрприз, так подарочек. А если и не прямо такая, то похожая.
Ответили все пятеро, разброс получился не очень большой, по ответам получалась решенная смерть* в ранней юности и попытки как-то с этим жить по сей день, и судя по виду дамы, не то барышни, попытки вполне удачные, как раз благодаря этим пятерым.
Хорошо, говорю, а чего ее сорвало-то сюда? Спала бы и спала. Мне какая-то, не то вторая, не то третья из всех, говорит - вот он разбудил. Понятно, говорю, чего ж тут непонятного. Из любви, небось, великой и из лучших намерений? С этого четвертая даже улыбнулась. Ну как улыбнулась - видно, что внутри хохочет во весь рот, а снаружи еле хватило сил, чтоб губы дрогнули. Оох, беда дело. Ну этого я им говорить не стала, а сказала другое. Что я все поняла и пошла делать питье, а им пока предложила спать.
Вышла из палаты в коридор - доктор, говорю, мне сначала вас минут на пять. Отошли с ним в сестринскую, чтобы до ординаторской не шлепать, оно конечно мне там появиться не зазорно, не двадцать пятый год на дворе, а только сил на эту честь у меня уже не достанет, так что по простому обойдемся. Доктор, говорю, давайте сразу начистоту: койка у нее оплаченная или общественная*? Он говорит - сначала была оплаченная, позавчера перевели на общественную. Так, говорю, ясно, а кто оплачивал, извините за вопрос. Он в дело заглянул - сама больная оплатила. Вот тут мне пришлось подбородок рукой придержать, чтобы рот не сильно открывался. Ясно, говорю, и статистику вам, как я понимаю, портить крайне нежелательно. Он кривенько так ухмыльнулся - да она в любом случае будет попорчена, случай-то не стандартный. Ну почему, говорю, извернуться можно. Посетителя только выставьте отсюда, чтоб работать не мешал. Доктор мне руками разводит - ну вот он сидит, клянется, что оплатит, и вообще переживает. Ну, говорю, клясться нам апостолы не велели, а пока он деньги не достал, то не клятвы, а сотрясение воздуха. Но понять вас я могу, так что давайте-ка я сама с ним переговорю, чтобы вам реноме не портить, а то клиника у вас симпатичная, а ситуация такая дурацкая. А пока я с ним общаюсь, распорядитесь приготовить отвар цветков черной бузины, столовую ложку на стакан кипятка, упаривать треть малой дольки без трети... ой, простите, десять минут, потом снять, процедить, долить до полной кружки... в смысле, стакана, и даме дать пить теплым. Впрочем, я думаю, что сама приду ее поить, мне не сложно, а сестрам и так есть чем заняться. Доктор покивал, записал с моих слов пропись прямо в карту и пошел к провизору, а я вышла в коридор. Смотрю, а диванчик-то пустой. Осмотрелась, подумала чуточку и немножко, открываю дверь в палату - ну так и есть - там сидит, за руку ее держит опять. Глубокоуважаемый, говорю, вас можно на два слова?
Он нехотя от нее встал и ко мне вышел, дверь в палату не прикрывая. Пойдемте, говорю, к окошечку, и дверьку прикройте, сквозняки по палате устраивать ни к чему.
Как до окна дошли, он встал, руки перекрестил на себе - ручищи будь здоров, каждая как полторы моих - ну, говорит, что за два слова у вас, уважаемая? Я сначала-то думала, что на объяснения пойдет не меньше получаса, а тут что-то решила не рассусоливать. В общем, так, говорю. Денег ваших тут не надо, и вашего присутствия тоже. Вам, по хорошему, в эту жизнь вмешиваться вообще не следовало, но что сделано, того не вернешь. И потому или вы прямо сейчас выходите отсюда, и больше не появляетесь, или эта смерть, кем бы вам больная ни приходилась, будет на вашей совести. А в ваше отсутствие я этот вопрос решу за три часа, а потом доктора дней за десять нормально доделают свою работу, и без ваших денег, и без ваших эмоций. Вижу, сдерживается с трудом, и впечатал бы меня в стенку, да не его расклад, по всем статьям не его. Потом вздохнул глубоко, выдохнул в сторону так, что на больничной траве* листья задрожали - хорошо, говорит. У меня к вам один вопрос. Я ладошки к нему повернула, рук не поднимая - пожалуйста, говорю, любой вопрос, хоть и не один. Он мне прямо в лицо смотрит, по манере этой мерзкой купеческой, когда им человека придавить надо, они этот бычий взгляд всегда в дело пускают, да только не на ту напал, я как стояла, так и стою. И он стоит. И молчит. Помолчал и спросил - отчего она умирает? Первое-то, что из меня рвалось, я проглотила, второе выдохнула, не произнеся, а третье в карман положила. Сударь, говорю, вы об ее решенной смерти знали? Это же до вашей встречи было, причем давно, она не могла не сказать, о таком обычно говорят. Да, говорит, знал. Дело давнее, но у нее помнилось, потому я и принял в ней участие. И сделал все, чтобы она передумала. Хорошо, говорю, а что именно вы сделали? Он опять бычиться на меня стал - это, говорит, наше с ней личное дело. Да, говорю, конечно личное, одно только скажите - слово остаться жить вы брали с нее? А он улыбнулся так с превосходством, своей удачей похвастался - зачем же брал? Сама дала. Мне так противно стало, до тошноты даже, а объяснять тут, вижу, и надо бы, да некуда. Ну да и бог с ним совсем, он не объяснений просил, а на вопрос свой ответ. Ну вот, говорю, от этого и умирает - слово дала, а держать его ей нечем. Он на меня моргает - то есть? - говорит. Ну вот так, говорю, слово-то дала, а жить от этого хотеть не начала. Он головой крутит - но погодите, этого не может быть, никто не хочет умирать, жизнь - это самое ценное, что у человека есть. И даже если это желание временно ослабло, его всегда можно поддержать и пробудить, это самое хорошее, что один человек может сделать для другого. Сударь, говорю, так это работает, пока смерть не решена, а как решена - счет другой идет. И просто так, движением руки, а тем паче словами, это не меняется. Смотрю, опять голову наклоняет вперед - как хотите, говорит, я в это поверить не могу. Я ему покивала - да, не можете. И остаться с ней тоже не можете, потому что за лечение свое она платила сама. Купец он и есть купец, это из них можно выбить только с мозгами вместе - ну да, отвечает, именно поэтому и не могу. Но хочу чтобы она жила, потому что правильно - так, а не то, что... помолчал так, со значеньем, и продолжил - что вы видели, а я знаю. Я помолчала, раздражение примяла, слова собрала - я, говорю, верно поняла, что вы считаете ее нынешние внутренние обстоятельства более вредными, чем вами для нее выбранные? И он мне уверенно и веско так говорит - да, считаю. И надеюсь, что вы со мной согласитесь. Мама-Русь, Саян-батюшка, как мне и сил-то достало его с плеча по физиономии не угостить. Пелена черная перед глазами плыла в полный разворот, я за ней уличный фонарь еле видела. Только то и остановило, что знакомый взгляд из-за этой пелены почуяла, и интерес с этим взглядом, уверенный и с насмешечкой, мол, сколько ни петляла, а сейчас придешь. Нет, думаю, ава, я тебе не боец, ты мне не командир, по крайней мере в этот раз. Пока что штатскими методами справимся.
Знаете, говорю, меня конечно не к вам позвали, а только я вам советую, прямо даже рекомендую, пройтись на отделение зависимых, оно тут наверняка есть, и посмотреть, как выглядит то, что вы желали получить в ее лице. И если вы сможете - все-таки себе уяснить, что ничего лучше того, что вы увидите, если решитесь на эту экскурсию, из всех ваших стараний не вышло бы. И именно этому счастью ваша... знакомая - и противится в меру сил. А, да: если понимание не будет достаточным, найдите время зайти, вот только не удивляйтесь, в балет, и посетить спектакль "Жизель, или виллисы". А отсюда я вас прошу уйти, потому что вы для больной опасны, что бы вы себе ни думали на этот счет. Это ваше право меня не послушать, но если вам она и правда не безразлична - лучше бы вам прислушаться.
Смотрю, у него из глаз в мою сторону тот же черный огонь полыхнул, что, наверное, и у меня минутой раньше. Однако и он себя собрал, поблагодарил меня за разъяснения и вышел с отделения. Я подошла от окна к сестринскому посту, взяла у сестры поильник с настоем бузины и пошла в палату.
Разбудила страдалицу эту, пейте, говорю, осторожно, потом будем спать укладываться как следует. Выпоила ей половину отвара, отставила поильник - а руку из-под затылка убирать не стала. Глаза прикрыла, посмотрела - вижу, стоят все пятеро, возраст разный, по виду друг другу не то что не родня, а даже и не соседи. А перед ними шестая, совсем девочка, и вид у ней - краше в гроб кладут, и вовсе потерянный. Я ей - пойдем, милая, нечего тебе тут делать. Потом придешь, как и если захочешь, и коли будет зачем, а пока пойдем. Тело-то на руке слегка покачиваю за плечо и напеваю полушепотом
Утром был лужок в цветах, а теперь их нету
Где же все цветы теперь, где же все они

Смотрю - видит меня юница, ко мне пошла. Я ее дождала полвдоха и в сторону заката повернулась, на горню тропку вход нашла и стала на нее. Ну и она за мной. А я дальше напеваю себе, что тут, то и там, и иду, спокойно пока, и не спеша.
Девушки пришли на луг, все цветы забрали
Девушки пришли на луг, унесли цветы

По-над крышами больницы, над куполами Лавры, над мельницей, пешочком по закатным облакам пошли мы мимо фарфорового завода,
Где же эти девушки, что с цветами в косах,
Где же эти девушки, как же их найти

и над мостом через железную дорогу тропа под ногами побежала скорей, мимо инженерских кварталов, заводоуправления, над московским трактом, который теперь номерная трасса-бетонка,
Парни их увидели, замуж всех позвали
Парни их увидели, к себе увели

над второй веткой железной дороги, над морским кадетским корпусом, водолечебницей и ипподромом, к заливу и над ним в сторону Петергофа мы уже летели, как на гигантских шагах
Где же парни ходят все, отчего не видно
Где теперь все парни, где же все они

Над Петергофом горня тропа повернула и мы пошли на Кронштадт, со скоростью колонны на трассе
Парни на войну ушли, от своих любимых
Нет парней теперь в домах, солдаты все они

над Кронштатом тропа пошла вверх и дольний мир наконец-то скрылся за облаками
А солдаты нынче где, почему не видно
Их не видно никого, отчего, скажи

по облакам, а вернее - по-над облаками, мы летели не медленнее рейсовой Неясыти, а потом сравнялись скоростью с Лунем, только шуму от нас, конечно, никакого не было
Застрелили всех солдат, в землю положили
По могилам все лежат, спят в земле они

до звезд прыгать не пришлось, тропа оборотилась полевой дорожкой, побежала через ячменное поле, и на нее стало можно поставить ноги и пойти уже привычным человеку порядком, и я поняла, что идем мы верно, и Белая вот-вот встретит нас, но продолжала вполголоса напевать, чтобы не оборвать начатое и не наделать себе дел больше, чем уже нагребла
Где могилы тех солдат, как найти их в поле
Где могилы у солдат, где же, расскажи

за полем, как обычно, был луг, и конечно, с цветами - тут-то моя подопечная и засмеялась в первый раз, а за лугом, само собой, вересковая пустошка, а за ней уже лес, сначала сосновый и можжевеловый, потом ольховый и рябиновый, через заросли боярышника переходящий в сад, все знакомое и виденное не однажды
Все могилы заросли, заросли цветами
ты могилы не найдешь, там растут цветы

На входе в сад Белая встретила нас, опираясь на калитку: - О, Енюшка, никак ты мне гостью привела. Я подтолкнула заробевшую юницу к Белой - не гостью, матушка. Насельницу. Она мне кивнула - хорошо, сказала, ты иди там разберись, дальше мы сами. Задерживаться после таких распоряжений мне резона не было, но не оглянуться я не смогла: бабье любопытство кончается через полчаса после самой бабы, вот и... вот так. Обернувшись через плечо, я увидела, как на волосы юницы садится большая ярко-оранжевая, огненная прямо, бабочка, и как Белая, почуяв мой взгляд, грозит мне пальцем, смеясь. Потом меня кувырнуло в дольний мир и ощутимо приложило копчиком об табурет, на котором я сидела. Рядом спокойно спала живая женщина лет так... лет так... то ли мало не сорока, то ли сорока с небольшим. Я осторожно вынула из-под ее головы основательно затекшую руку и тихо вышла в коридор к сестринскому посту, неслышно прикрыв за собой дверь.
На посту меня встретил доктор: - ну, как? удачно? Я пожала затекшим плечом: - спит, спокойно и глубоко, дышит ровно, кашля нет. Он кивнул мне - прошу в ординаторскую. В ординаторской предложил мне крепкий, медицинский, чай, в котором ложку от крепости видно не больше, чем наполовину, и сладкие белые сухарики, сам сел напротив и стал расспрашивать про сбор. Ну а что сбор - его затем и дают, он не только от кашля, он для прекращения душевных страданий. Потому в больнице его давать можно, а родным, если им уже исполнилось одиннадцать лет - лучше не стоит, если только нет в планах похорон в доме в ближайшее время, ну да этого я доктору рассказывать не стала, а ответила ровно то, что он спросил. Что мужчинам его тоже можно, что пить его нужно от трех до пяти дней, что стакана в день довольно, и что от веса тела количество не зависит. Едва мы закончили обсуждать бузину, как в ординаторской зазвонил телефон, доктор снял трубку, и сказал восемь слов, то есть два, но одно семь раз: - слушаю! Да. Да! Да... Да, да. Да? Дааааа. После этого содержательного разговора он развернулся ко мне, и в глазах его плясали черти - Есения Саяновна, а что вы сказали посетителю? Я прищурилась на карман его халата, прочитала имя - Просвет Ратмирович, я ему предложила посмотреть на вероятные последствия его действий, не больше. Он наклонился ко мне через стол и доверительно понизив голос, сказал: он сейчас на отделении зависимых нашел барышню... ну вы понимаете... позавчера привезли, еле откачали, кокаинетка с опытом... так вот, он сейчас побежал ей лечение оплачивать. Минуты две я просидела, не в силах смеяться, оперев оба локтя на стол и спрятав лицо в ладони. Потом извинилась, вытерла набежавшие слезы от неслучившегося смеха и сказала - счастье, оно у каждого свое. Проводите меня на отделение, будьте так добры, а то ведь не дойду.


-----
*Столиц даже не две, их пять: Петербург - логистика и делопроизводство; Москва - торговля и промышленность; Хельсинки - транспорт и связь; Екатеринбург - добывающая промышленность; Одесса - искусство, туризм и предметы роскоши.
* решенная смерть - принятое, но не исполненное решение о сведении счетов с жизнью
* оплаченная койка гарантирует, что пациента лечат до тех пор, пока за лечение платят, общественная койка предполагает лечение по протоколу, занимающее не больше и не меньше определенного времени, медикаментов и часов работы врачей и сестер.
* больничная трава - хлорофитум, который держат на отделениях для очистки воздуха и хорошего настроения больных

@темы: слова и трава

02:29 

Солодка, фиалка, анис.

Горня тропка в этот раз далась легко, причем не только что далась - сама под ноги стлалась. Вообще оно не то чтобы хороший знак, но у меня еще одно дело осталось, и откладывать его я не собиралась. Потому, раз тропа позволила, бежала резво, эти сроки не казенные, просрочишь, так штрафом не отделаешься. Пока не поняла, что бегу-то я бегу, а вот куда бегу - сама не знаю. И было остановилась, а вставши - тот же миг начала проваливаться. И как-то нехорошо проваливаться, чую, скорость набираю такую, что мимо мира дольнего точно промахнусь и на койке очнуться мне само по себе не отломится, это везение еще заработать надо. Ну и опять побежала, а ноги вязнут не пойми в чем, так что пока на тропу выскочила, дышала уже через раз, и только что огнем на выдохе не плевалась. Ну, думаю, делать нечего, раз порядком не получается, придется обрядом. И так мне себя, бестолковую, жалко стало от этого. И сил нет, и остановиться нельзя, и куда бежать, непонятно. Бегу, плачу и кричу - мама, мама, матушка... И смотрю, она сама ко мне навстречу не спеша так идет, в зимней шерстяной парочке*, в платке - как на открытках рисуют, и на афишах вокзальных. Мама-Русь, родная моя, другой нет - смеется мне глазами - что ты, говорит, деточка? Не, думаю, как в прошлый раз уже не попадусь, тот-то раз я сказала, что ее потеряла, а через пять дней после казенных сроков и война началась. Соскучилась, говорю, и по тебе, и по батюшке, так грустно было... Она меня по голове гладить, щеку мне от слез вытирает - ничего, говорит, и порадуешься скоро, а потом и батюшку повидаешь. И что-то меня как надоумило - мама, говорю, а обними меня, пожалуйста. Она меня обняла, подняла с тропы-то... и прямо на койку и положила. Смотрю, надо мной сестра стоит, а у нее в руках поильник. Я голову приполняла, она мне рыльце-то в рот сунула, я в рот набрала - а там странное что-то.
Проглотить проглотила, голову отворачиваю, спрашиваю ее, - там что? она плечами пожимает - сбор грудной. Я ей - да понимаю, что сбор, а кто составлял и почему так? Она мне - ничего не знаю, сделали по прописи... ну у меня желания немного было с ней субординацию выяснять, так, говорю, без обид только, дежурного врача мне позовите, будьте так добры. А у самой еще потолок в глазах плавает и мир двоится, вокруг людей облака клубятся и изнутри они светятся. А сестра с поильником ушла и пропала. За окном снег пошел, потом перестал, смеркаться стало, я уж думала, про меня забыли - а нет, пришли, и сестричка боксовая, и доктор. Недовольный такой, сразу ко мне - почему, говорит, предписания нарушаем. А я ему в ответ - доктор, кто ж у вас на отделении за фармацевта, и чем оно думало, когда в один грудной сбор для свежепривитой архангельской вакциной выздоравливающей положило и корень от полевой фиалки, и солодку вместе с ним? Их и так-то по одному в сбор кладут, за вычетом двух случаев, и эти случаи тут, на этом отделении, встретиться никак не могут. Мое-то дело казенное, как прикажут, так и умру, хоть бы и от поноса, а хоть и от сердечной недостаточности тоже ничего, но у меня же прививка даже не пятая, и поколение вакцины не первое, на саму прививку уже не спишешь, если что, а вам же тут всему отделению жизни не дадут аж до успения Богородицы. И все из-за меня одной, оно надо вам? Он плечом так повел - ничего не знаю, говорит, это фантазии ваши, составлено строго по прописи. Хорошо, говорю, а пропись откуда брали и для каких случаев она составлена? Он уже злиться, смотрю, начал - вам, может, еще и сборник в бокс принести? Я что-то тоже сердца не удержала - ну если вам настолько некогда, говорю, так не несите, мое дело казенное, прикажете выпить - выпью, только давайте уж под роспись в госпитальной карте, чтобы в случае чего понятно было, где чье решение и кому за что отвечать. А он глаза большие сделал и смотрит на меня. Помолчал, потом спрашивает так, уже тоном пониже - вы к какой службе доврачебной помощи относитесь? К олонецкой губернской, говорю, и в ней к лодейнопольской уездной. Он опять на меня глянул, как на тучу с дождем смотрят из комнаты - и намочить не намочит, а и день пропал. Хорошо, говорит, и что же вы хотите пить? Доктор, говорю, проще простого: теплый водный настой анисового семени, как всегда в таких случаях дают, ну и, если не жаль цветков комнатной фиалки туда добавить, было бы хорошо. Если жаль или нету - аниса хватит. Он сказал - хорошо, и из палаты быстро вышел. Через полчаса сестричка пришла с анисовым настоем, стала меня поить - ну, говорит, вы наделали дел. И фармацевту попало, и сестре-хозяйке. Как она поильник убрала, я ей только и сказала - я так и поняла, что прописи кто-то перепутал. Она от дверей поворачивается - да ничего бы, говорит, не стало с одного-то раза. Я ей так ласково - а этот сбор, говорю, его еще давали кому-нибудь сегодня? я же знаю, что по одной порции на отделении не готовят. Она мне - а вам-то что? И правда, говорю, ничего. Глаза закрыла и уснула. На ужин меня разбудили Ирина и Серафима, кружка с жидким толокном еле теплая была, я подумала и не стала, утром другое дадут, а холодное сейчас себе дороже выйдет, хоть оно и еда.
А утром до света, конечно же, проснулась. Причем так проснулась, что глаза закрыты, и чую, что лежу и одеялом укрыта, как положено, до подбородка, а только сама себя обнаружила в коридоре, и вижу, что кроме меня здесь еще кто-то есть. Смотрю, а на лавочке у процедурной сидит малая та, которую с очистных на прививку погнали, и вся она прозрачная, сквозь нее лепной узор на стенке просвечивает весь до завитка. Милая, говорю, ты чего тут? А она сидит-плачет - я, говорит, заблудилась, и домой хочу, а там - и на палату кивает - холодно, очень-очень холодно. Ну, говорю, раз так, то вставай, пойдем, отведу тебя домой. До окошка с ней пошла, вижу, луна не закатилась еще, и луч как раз в подоконник упирается. Удачно так встали, как раз нам поместиться было, совсем немного прошли, смотрю, Белая нам навстречу идет - ой, говорит, Енюшка, хорошая ты моя, спасибо. Девчушку обняла, шалью укрыла, как крылом, развернулась и пошла себе назад с ней вместе. И я тоже назад пошла, в палату. Потом слышу, в коридоре каталка загремела, шаги за ней тяжкие, явно мужские... ну, понятно, в морг повезли. Утром на обходе смотрю, сестра с красными глазами, дежурный доктор бледный и злой, старший врач только что искры не сыплет... раза-то достаточно бывает, порой и с избытком. Инокинь они посмотрели, старший врач сказал их готовить к переводу на отделение выздоравливающих, потом ко мне подошли. И старший врач мне говорит - вы такая опытная, не первый раз в деле, как же вы простыли-то? я ему - да понимаете, доктор, я обычно шелковую шаль под сорочку наматываю, а сейчас ее уже больше суток найти не могу, вероятно, в постели где-то запуталась. Он мне - ну, поднимитесь, посмотрим. Меня дежурный доктор за руки из постели достал, на тумбочку усадил, старший врач достал фонендоскоп, я сорочку начала с плечей сдвигать, а из-под сорочки какие-то бабочки на пол полетели. Смотрю - а это не бабочки, а клочки шелка. Шаль-то моя вся на мне распалась за двое суток дорог между горним и дольним миром, сгорела. Сестра стала постель перестилать, еще с простыней натрясла этих мотыльков, старший врач меня послушал, переступил через это все - что, говорит, поновее-то ничего не было с собой взять? ну да, говорю, переоценила я ее прочность, моя ошибка. Ну ладно, говорит, еще три дня тут побудете, потом на отделение выздоравливающих. Надеюсь, со сроками вы согласны? Я на постель-то свежезастеленную села - мое дело, говорю, казенное, доктор, как скажут, так и будет. Разве что под приказом расписаться попрошу.
---
*парочка - традиционная женская одежда, комплект из юбки и блузы, как правило, сшитых из одного отреза ткани, зимнее - шерстяное, летнее - хлопковое или, реже, льняное, лен на этот тип одежды почти не используется. Блуза в парочке сильно приталенная, она носится поверх юбки, ворот на зимней блузе под горло, на летней допустим небольшой вырез. Воротников на таких блузах нет, но допустимы сменные воротнички или, для зимней версии, бельевая нижняя блузка. С парочкой можно носить как платок, так и городскую шляпку с вуалью.

@темы: слова и трава

01:11 

Ангельский чин. Победа.

И когда я его услышала, то поняла себе, что попала я, как кур в ощип, и раньше Пасхи своего крылечка не увижу, а то и до Красной Горки* прокукую в городе. Потому что пять минут не дышать - это значит, казенные дни* мне удлинят, проб СОЭ-РОЭ будет не три, а не меньше четырех, потому что вторичное воспаление будут ловить, пока не поймают, или пока не успокоятся. И с койки больничной отпустят тоже не с остальными, а попозже. Поняла и загрустила, а потом и задумалась. Вышли мне боком ночные прогулки до окна и сиденье на койке с голой спиной раньше времени. Заметила, что пока думала, сестрички с доктором вышли. И стала заново бокс оглядывать, потому что предстояло мне в нем провести больше времени, чем я думала, а глаза еще после всех возвратов в разные стороны и видят невесть что. Глаза скосила - а мне с соседней койки Серафима улыбается. Ой, девочки, говорит, какой мне сон чудесный снился. Ирина ей - ну что же, расскажи свой сон, то нас Ена развлекала, теперь твоя очередь.
Серафима ей кивает - расскажу, он хороший.
Снилось мне, что вижу я в небе созвездие, каких раньше не видала, в нем четыре звезды, как крест, но не ровный, а как если бы ребенок нарисовал. А приглядевшись, увидела я, что это не звезды, а женщина, и не просто женщина, а горожанка, но вообще не наша, и звезд наших даже ни разу не видела. И что живет она вечно, и будет жить еще вечно, но она не божество и не ками, а просто женщина, но созвездие. И живет в городе на берегу океана, где вроде бы началась ролла. А почему она там началась, и что он за город, я не знаю, просто город у моря, но не как Петербург, песочными часами, а такой длинный, как ящерица.
И снилось, что эта женщина родила по очереди четырех дочерей. И каждая из них прожила свою жизнь, и все четыре жизни были похожи на сказки, потому что они были дочери женщины, которая на самом деле звезды. Первая родилась - как звезда взошла в зимнем небе, над бараками рядом с ярмаркой, была она темноволосая и мечтательная, а когда звучала музыка, все тело у нее танцевало. Ее отравили чем-то в трактире, и когда она упала навзничь, охнув удивленно, казалось, что у нее на лице сцепились в смертельной схватке две бабочки. Вторая родилась - как звезда упала весенним вечером, в предместьях перед большой рекой, впадающей в море. Она была грустная и задумчивая, училась в университете, изучала философию и литературу, полюбила рыбака и с ним вместе утонула в той реке, и по ним долго плакали чайки. Третья родилась - как будто оставила на небе огненную черту за собой падающая звезда, который не было видно. Она была рыжая и смуглая, связалась с анархистами и шила им флаги, делала патроны, и одной ночью ее застрелили в уличном бою. Четвертая родилась осенью, как будто созданная из звездного света, дождя и пепла, была она беззаботной и нежной, любила всех - и никого, а больше всего она любила вино, и вино любило ее. Ее жизни пришел конец в день праздника урожая, и каждый год ее вспоминают колокола в кладбищенской церкви того города. Четыре жизни было, коротких и ярких, четыре красивых сказки, четыре черты по небу.

Рассказывает нам это - а сама улыбается. Хорошо ей еще раз это проживать. Я завозилась, подушку повыше приподняла, чтобы товарок по трудам видеть, смотрю - у Ирины глаза шире лица и на переносице даже веснушки проступили, до чего сильно кровь от щек отлила. Фотиния голову повернула и тоже молчит, свое что-то думает. Красиво, говорю, это правда, но красота какая-то печальная, тебе не кажется? Серафима улыбнулась - нет, что ты, отчего же печальная, это же хорошо, когда человек умирает, как и жил, это правильно. А вот если смерть как бы не от этой жизни - вот это печально, и страшно даже. Я и призадумалась. С одной стороны - она вроде бы и права, а с другой - вот те люди, под зеленой травой да под городскими прожаренными зноем улицами - они своей смертью умерли? какая была их? Та, что от пуль и снарядов или та, что от заразы? что на самом деле их последнее прибежище? вода морская, а то и речное дно, или земля, причем не кладбищенская, не свящёная, а какая попало, выгородка каменная - и то за честь им, получается, потому что тем, в городе вокруг холма, и того не досталось, а с другой стороны - по гордости и честь, потому что часовни те, по сторонам от огня, на часовни что-то не очень похожи. Да им и не надо там ни заступничества, ни водительства. И пока я думала свою мысль, плавая в поту от усталости, Ирина голос подала. Ты, сестра, как-то странно мыслишь, - сказала. По-твоему выходит, что все, кому в войну не повезло с оккупантами встретиться, как-то так линию свою провели, что она должна была закончиться там и таким образом. Серафима на нее посмотрела как-то с жалостью даже - прости меня, мне будет трудно тебе объяснить. По тебе видно, что ты не танцуешь, а мне через движение проще. А Ирина ей в ответ нехорошо так усмехнулась - а ты, говорит, попробуй, трудно не значит невозможно. Серафима задумалась, голову стриженую рукой потерла - сразу видно, нет привычки без косы ходить, по затылку елозит оно, колется - ну хорошо, говорит, я попытаюсь. Так вот, когда идешь прямо, рано или поздно место для шага кончится, потому что что-то там будет, верно? Ирина молча лицо сделала - мол, продолжай - и Серафима договорила: ну так вот, иногда сразу видно, что человек идет, например, к обрыву, или хочет пройти под козырьком крыши, на котором снег навис, то можно даже предупреждать, и в этот раз ничего не случится, но если предупрежденный не возьмет в привычку смотреть вперед или вверх, то следующий раз случится обязательно, и предупредившего рядом уже не окажется. А бывает так, что казалось бы, ничего не предвещало этой беды, и человек вроде разумный и осторожный, и жизнь живет достойную, а все-таки его часть в этой случайности тоже есть. Ирина медленно так, с остановками, спрашивает - это какая же, говорит, часть? А Серафима ей - а вот ты меня остановила, когда я в коридор пошла, и за твое наставление тебе спасибо, потому что я без ума, без опыта, не понимала, что делаю, и теперь запомню и в следующий раз такой глупости не повторю. А когда ночью сестры пришли нас чаем мятным поить - кто-то ведь вставал. А тут все, кроме меня, не впервые. И не то чтобы это вина, потому что в бреду чего не натворишь, вон, койки-то к полу привинчены, и одежда на нас без завязок, и наверное, это не просто так. Но бред этот у каждой свой. И видим мы в нем не свою смерть, ту, которая нас от нашей настоящей смерти разлучить пытается. Победим - получим свою смерть, будет жизнь полная, как у звезды, покатившейся по небу. Сдадимся - и не будет ни смысла, ни толку во всем, что делали. Я не утерпела, возразила: ты меня прости, говорю, но за все разы, что я прививалась, смерти я в бреду не видала ни разу. Ками видела, всяких и разных, горний мир сколько раз видела, чужих смертей перевидала без счета, и чужих мертвых тоже - а такую смерть, которая за мной бы шла, не видела. Серафима плечом шевельнула - узнать смерть в лицо могут только святые и подвижники, и то не все. Владыка Виссарион, кстати, в рождественской проповеди об этом говорил, и отдельно говорил, что мудрость не в том, чтобы знать, что тебя ждет на твоем пути, а в том, чтобы знать свой путь и не терять его. Ирина щекой дернула - сестра, говорит, очнись, какой свой путь? Ну вот я росла в Тамани, думала выйти замуж за рыбака, держать рюмочную, родить детей и уйти в лиман, а где я и где Тамань, какая рюмочная, какие дети? Хотела рожать, а пришлось жизни лишать, хотела любить, а пришлось бить смертным боем, как бы я в эти руки детей взяла, как ими пищу трогать? А Фотиния из своего угла голос и подала - любовь, говорит, тоже разная бывает. И опять молчит. Ирина ей - ну да, конечно, сильно оккупанты нас любили, когда налеты свои планировали, тебе ли не знать. Отчего же, говорю, не любили, любили. Свою правду нам несли, свой порядок, свои правила. Самое ценное, что у людей во всякой земле бывает. От нелюбви такое не делается, от нелюбви отворачиваются и не смотрят, а тут... четыре больших доли в воздухе, это двенадцать часов, да невесть куда приземляться, да без поддержки с земли, сама посуди. Те две базы во фьордах не в счет, то не поддержка, то так... скорее для сердца, чем для дела. Она замерла, и смотрит на меня, как кошка на заборе. Потом засмеялась тихонько - вот, а говорили, что медички в тактике ничего не смыслят. И я ей посмеялась - да это не тактика, это логика. Думала, что уже и разошелся разговор, уж очень неприятный был. А Ирина опять до Серафимы приступила - ну хорошо, говорит, а эпидемии? Они тоже не случайные и тоже есть часть русских людей в том, что с ними произошло? А я ей вместо Серафимы отвечаю: - это ты не туда свой вопрос адресуешь, я тебе лучше на него отвечу. Во-первых, не случайны, и если бы не русская непролазная бытовая грязь и не скученность в рабочих бараках в городах, такой бы беды не случилось, так что и жадность заводчиков, и неряшество сельское - все свою роль сыграло. Так что в этом месте страна шла прямым путем к обрыву, и этот обрыв бы нашла не таким путем, так иным. А во-вторых, люди, в этом выросши, хорошую жизнь бы не приняли никак, им проще было умереть за право ее иметь, чем этим правом воспользоваться. И то, что поветрие их всех в воду свалило, еще не самый плохой вариант.
Она мне из угла своего - сестричка, милая, да что же хуже-то может быть? Война с революцией и то не так страшно. И тут как поплыло у меня перед глазами... я ее, за койку двумя руками держась, чтобы не подняться, и спрашиваю: - война, говоришь, не страшно? а если две? революция не страшно? а если тоже две? Да между войнами в промежутке, чтобы жизнь сладкой не казалась? А у самой на потолке, как на экране кинозала, разворачивается такое, что не приведи бог никому видеть: сперва люди, с обмотанными белым полотном лицами, кашляя кровью, идут сквозь белый же дым, не то туман, на вражеские позиции, чтобы убить тех, кто их убил, зная, что они мертвые уже, потом бесконечные рвы с мертвыми, которые при жизни от скелетов не отличались по виду, и дымные печи, в которых людей сжигали не переставая, как на заводском конвейере, а еще горожане, которые приезжали в деревню, чтобы с оружием у своих же последнее отобрать, и потом еще подвал какой-то, куда, как в преисподнюю, идет покойный император Николай Александрович с супругой и детьми... и понимаю я, что это охвостья ответа на мой вопрос, и вот этим мне делиться никак не надо, никогда и ни с кем.
И спокойно так, по возможности внятно, говорю - девоньки, встаньте кто-то, нажмите кнопку, как-то мне не очень. Открыла глаза от того, что мне по руке шлепали, вену искали. Ткнули сульфокамфокаин, за ним дифенгидрамин в мышцу плеча, и сказали лежать и не шевелиться, пока плеврит не поймала. Заодно всех остальных посмотрел инфекционист - молодцы, говорит, все победительницы. Отдыхайте. Уже засыпая, я подумала, что в этом случае дома-то у себя я бы, пожалуй, только руками развела. И уже окончательно вставая на горнюю тропку, решила себе напомнить доделать все-таки лодку, как домой доберусь.

----
* Красная Горка - воскресенье, следующее после пасхального
* время оплачиваемых дней после прививки, считающихся рабочими

@темы: слова и трава

01:26 

Ангельский чин. Борение.

К завтраку, однако, глаза мы продрали кое-как. Пришли сестрички, нам дали сначала по очереди отвар дубовой коры с мятой и хвойным экстрактом, рот прополоскать, потом воду для второго полоскания, смыть средство. На вкус оно терпкое, и даже горьковатое, но без него весь рот обкидает, а потом он облезать начнет, и рот-то бог бы с ним, но за ртом дальше пойдет, и по самое выходное отверстие так же все клочьями облезет, и будет ни сглотнуть ни плюнуть - а так и до капельниц недалеко. Так что рты мы полоскали тщательно, на совесть, а Серафиме рот сестра чистила, тампоном с этим самым средством. Потом нам дали горячие салфетки, чтобы руки и лицо обтереть, а после всего принесли жидкий брусничный кисель. После двух дней в жару и с бредом, вкуснее того киселя, казалось, ничего и на свете не пробовали... Но поместилось в нас в каждую, все-таки, не больше чем полкружечки, да и от того все устали и легли отдыхать. Ну как в каждую - не в каждую: Серафима так и спала, смеясь во сне и время от времени взмахивая рукой и поворачивая на подушке голову, и даже от горечи ни разу не поморщилась. Мне это хорошим не показалось, но у меня свои соображения, а пока врачи не беспокоились, мне рот открывать не следует, я тут не персонал, мое дело маленькое, лежать и выздоравливать. А не беспокоиться они могли еще полные сутки. Ну, мое дело лежать, вот я и лежу. И остальные также: Ирина дышит аккуратно, и даже губами не шевелит - ну еще бы, наплясалась ночью-то, как и на кисель сил хватило, непонятно, а Фотиния тихонько шелестит в своем углу, утреннее правило читает, наверное.
И в больничной этой полудреме слышу я голос из-за окна. Женский, негромкий, но упорный. Зоря, зовет, Зорюшка! Зоря, это я, мама твоя. Ну, зовет и зовет, я молча лежу, слушаю - может, кто и отзовется. А Ирина вот не смолчала. Что ж, говорит, она так надрывается, неужели в палату не пропустят. За ней и я рот раскрыла - тут, говорю, не во всякую палату ход-то есть, к нам вот например нельзя. Ирина мне в ответку - а в этих палатах не бывает тех, кого приходить проведывать могут. Ну почему, говорю, бывает всякое. И у полицейских есть родители, и у учителей. Только из привитых Зорей вроде никого и не звали. И Фотиния вдруг говорит - меня звали, до пострижения. Ирина на нее глаз скосила - а что, говорит, тебе настоятельница в послушание не вменила примирение с матерью? Фотиния говорит - так я с ней и не ссорилась, я все делала, как она велела, и почитала каждое ее материнское слово, и выполняла по своему разумению. Тут и я голову повернула, но не спрашивать, сначала посмотреть. Нас ведь перед помещением в бокс из своего раздели, а значит, головы у инокинь непокрытыми остались, а так лицо виднее.
Присмотрелась я - ну так и есть: русая в рыжину, без веснушек, и лицо... вот выжильцы - они всегда наособицу до пятого колена, потом приметность эту нездешнюю размывает, конечно, - а у нее в лице вся особинка видна как на ладошке, свежая она. И нехорошая. У шведов и норвегов лица немножко лошадиные, как и у англичан, и у детей от них рождённых так остается, только детей от англичан у нас в заводе нет, а от шведов и норвегов есть, и много, они когда шельфовую нефть привозят, потом насколько-то остаются, а потом от них дети остаются. Немцы все легко на солнце обгорают, и нос у них слабый, поэтому у всех ломаный, почти без исключений, и у детей от них так же, и от их детей тоже. А натуральных немцев считай и не осталось совсем, только и славы, что немцы, а так - люди себе и люди, в работе только совсем безголовые, ни вовремя остановиться, ни себя оберечь. Французы часто со слабыми глазами, поэтому многие щурятся, также и дети их, и дети их детей.Так-то французы есть, и язык французский есть, он петь хороший, и стихи на нем красиво звучат, и люди они вежливые и приветливые, не без придури, разумеется, а кто без придури-то. Свои отличия есть у поляков, у испанцев, у итальянцев... то есть, теперь они еле видны, в третьем-четвертом колене, а там, под тем небом, если люди остались, с русскими смешавшись, то наше русское в них уже тоже размылось, и если не знать, куда смотреть, то поди догадайся, что у этого бабка или дед из России привезены к тамошнему солнышку. А у Фотинии особинка свежая, ей лет тридцать еле-еле, той особинке, и видна она очень хорошо. В том числе от большой к этой особинке нелюбви. У этих деток, хотя какие они теперь детки, взрослые уже давно, кто выжил - так вот, в детстве-то у них мордахи круглые, дите и дите, а как в доростки войдет - челюсть нижняя делается квадратная, совсем как у тяжелой дорожной техники ковш. А только своего горячего до слез хлебнули они все с рождения, каждому досталось, вот и Фотинию не обошло. Подбородок у ней приметный, и скулы тоже, а больше того глаза. Раскосинки нашей российской нет вообще совсем нисколько, и польской круглинки нет, и кавказской соколиной повадки тоже незаметно, а и к сибирскому воздуху тот глаз непригоден, ветер с холодом не держит. Такие глаза для того, чтобы смотреть в теплую травянистую степь, далеко.
Посмотрела я на нее внимательно, так чтобы она на меня в ответ глянула, и спрашиваю - инокиня, а ты не из военных детей? Она мне - верно, говорит, из военных детей, мать в Олонце жила, когда на него налетели. Помолчала и продолжила: налетели по зиме, а к лету их уже выбили, а в октябре в том же году она меня и родила. Голова у нее от меня стала болеть, когда я заговорила, и она меня свела в церковь, как одержимую, но батюшка одержимости во мне не нашел, потому что я к иконам сама пошла и от красоты в храме плакала, но не громко, а просто слезы текли. Меня там бабушки научили молиться, так что говорить я училась по молитвослову, и в церковь ходила за новыми словами - а выходило что за новым правилом. От этого матери стало еще хуже. Вслух я только молилась, здоровалась с ней и прощалась на ночь, а кроме того только да или нет, а больше говорить нехорошо, бабушки сказали, что это дерзость, вот я и не дерзила. По дому тоже старалась, как умела, чтобы обузой не быть, а только ничего не получалось: я хлеб нарежу - ей криво, я пол помою - ей грязно, пытаюсь лучше, выходит только хуже, хочу помочь - говорит отойди. Без дела я не сидела, конечно, это грех, работала, как только научилась иголку в руках держать, мешки почтовые шила, сделанное сдавала на почту по договору, первый раз денег ей принесла - убери, говорит, не надо. Я и убрала к себе под матрас. А когда поняла, что сумма набралась какая-то совсем большая, отнесла в церковь, отдала в общину - пусть, говорю, лежит на всякий случай, может быть мама отсюда взять согласится. Прихожу домой - а она в крик: ты где была, ты где шлялась, - а мне и не рассказать, получится, что опять неправа. Она кричала, я молчала... Ну она меня и выгнала. А куда мне идти? Я в церковь и пришла. Вот деньги и пригодились, меня с ними вместе отправили в Старую Ладогу в монастырь, сначала послушницей, а потом и в постриг, а куда мне еще, если все слова, какие мне известны, из молитвослова и из псалтыри. Мне тогда было одиннадцать или двенадцать, не помню. А после пострига моего сразу одна из сестер, которые к чумной страже относятся, скончалась, я и вызвалась, а настоятельница благословила. Я только охнула: - архангельскую, говорю, это в одиннадцать-то лет, да даже и в двенадцать, это куда же настоятельница смотрела и чем же она думала? Фотиния ровненько так мне отвечает - ничего, господь помог, я выжила, поправилась и все остальные вакцины тоже приняла, уже в обычном порядке. Я только вздохнула. И чего, говорю, дальше-то было? Ну как что, - инокиня попыталась пожать плечами, но передумала, - в газетах напечатали новые списки чумной стражи, мать прочла, стала меня искать, требовать встречи. Приехала в конце концов в монастырь, я к ней вышла, встретились, она мне говорит, пойдем домой, - а как я пойду? У меня уже послушание и обязательства перед монастырем и всей волостью. Пойти - сестер подвести и настоятельницу, не пойти - непослушание матери. Я и стою, молчу. Она в слезы, а мне что делать? Псалтырь с ней вместе читать пробовала, она только хуже плачет. Зову через сестер настоятельницу, еще хорошо, что пришла вообще - матушка, говорю, простите меня, я опять чем-то мать расстроила очень сильно, не управите ли. Она ее с собой забрала, а меня с сестрами отправила в келью безвыходно на неделю на хлеб с водой. На другой день пришла за мной, сняла епитимью, но сказала теперь с родственниками встречаться только в ее присутствии. В ее присутствии мать не хочет, а без нее мне запрещено. А в келье безвыходно - тяжкая епитимья, без солнечного света трудно, а в окно его мало, не хватает. Вот, приехала за мной снова, зовет... а как я подойду? Я ей говорю - никак не подойдешь, потому что вставать тебе сейчас совершенно незачем. Вот и лежи. Она мне улыбнулась - вот и лежу. На том я заметила, что на койке я не лежу, а сижу, и спину уже успела остудить. Ну и легла сразу, как обнаружила свою оплошность.
Легла, глаза в потолок уставила и думаю - какая же гадость эта война, да и эпидемия не лучше, сколько народу от этого мучается до сих пор, неужели же нельзя было, чтобы этого не случилось вообще никак и никогда? И пока так думала, бокс у меня перед глазами подернулся белой пеленой, и пока одной половиной головы я еще соображала, где я и почему, а вторая уже видела совсем другое и не тем была занята, я рот открыла - девки, говорю, у меня возврат опять, крепитесь, простите, если что не так. Второй глаз закрыла, не то открыла, и увидела, что стою на высоком холме над рекой, вокруг жарко - слов нет как жарко, трава желтая вся и сухая, как осенью, солнце в зените - а передо мной Белая стоит. Ну, думаю, Енька, готовься в последнюю дорогу. Сейчас руку протянет - и пойдем. Смотрю, из жары этой, из полуденного марева, Черный вышел и к нам идет. Посмотрела я на него, как он подходит, решила еще подумать, да не успела. Белая ко мне повернулась - будет тебе, говорит, ответ на твой вопрос. Дорогой, тебе провожатым быть, а я уж, так и быть, путём побуду. Черный кивнул и за мной стал, за плечом у меня, за левым, разумеется. А Белая от нас пошла наверх на холм, и странное дело - отходить отходит, а меньше не делается. Даже, пожалуй, больше становится. И не пожалуй, а очень даже больше. Я к Черному слегка повернулась, не всей собой, а немного только голову, чтобы и Белую из виду не упустить, и вежливость соблюсти. Ава, спрашиваю, что это за река? Это Волга, - отвечает. Ладно, говорю, пойду смотреть. И на холм начала подниматься, ноги еле переставляя от этой сумасшедшей жары. Подумала, решила обернуться все-таки, еще один вопрос задать И оборачиваюсь, а в это время говорю - Ава, почему мы здесь? Смотрю, а он под холмом, по пояс в камень вросши, стоит ко мне спиной, и оружие при нем, тоже каменное, мне незнакомое: винтовка не винтовка, пулемет не пулемет... повернулась от него, смотрю наверх, на холм - а там Белая, из металла литая, над холмом возвышается, ростов на десять человеческих, с настоящим мечом в руках, какие богатырям в сказках рисуют, и ответить мне некому. Озираюсь - город вокруг, только прозрачный весь, как марлевая декорация в передвижном театре, люди ходят, тоже прозрачные, меня не видят - а я их вижу, и слышу. Ну как вокруг. Вокруг-то вокруг, но далеко, а там, где я стою, место нежилое. Смотрю под ноги себе, а земля тоже прозрачная. И железа в ней, осколками и кусочками, что-то очень много. Смотрю дальше от себя, и вижу, что под городом прямо мертвые люди заложены, причем давно, лет сорок или чуть меньше. Это что же, думаю, они в эпидемию мертвых прямо в городе похоронили? То-то они смурные такие и как бы вареные - рядом с мертвыми жить с рождения, так нехотя и мимовольно их правила примешь, никуда не денешься. Смотрю, Белая опять рядом со мной, живая - нет, говорит, ты не поняла, давай в другом месте посмотрим. И как начало меня морозить... то есть вокруг вроде и лето тоже, а только холодно-холодно, вот совсем холодно, воздух мокрый и туман. Батюшки святы, так это же мы в Питере одним мигом оказались. Смотрю вокруг - поодаль сугробы, а под ногами... камень не камень, бетон не бетон, какая-то смола застывшая с песком, вдали дома - огромные, сами как скалы, или как обрывистые берега на Свири, и окна в них как ласточкины гнезда. А рядом ограда цельнолитая из бетона, и в нее решетка вмурована. Поворачиваюсь налево, за мной Черный стоит, в одежде вроде дорожной, и шлем странного вида в руке держит. Ава, спрашиваю, а сейчас мы где? он мне усмехается кривенько, по своему обычаю - считай, что в Питере. Пойдем, говорит, нам туда. И меня вдоль ограды направляет, а там ворота не ворота, проезд не проезд - проход, в общем. Я в этот проход иду, между двух часовен, а там костер, но какой-то не костер. Огороженный и без дров, сам горит. Присмотрелась - а это горелка газовая, вроде как на пищевом производстве, только просто так горит, ничего на ней не делается. Иду дальше - а за горелкой лестница вниз, а там поле не поле, сад не сад, кладбище не кладбище, а посредине аллея вроде, но не аллея, потому что по сторонам не деревья, а холмы земляные квадратные, травой поросшие, где не под снегом. Я вдоль холмов-то иду - а по траве шепоты, шепоты, на разные голоса, а по снегу и под ногами по земле туман стелется. А вдалеке за аллеей этой лесенка, а после нее возвышение и стенка с надписями, а на возвышении Белая стоит. Пригляделась - она опять бронзовая, и в руках венок незакрытый большой, из бронзы тоже. Пошла надписи читать, вчиталась - меня аж заколотило всю. Ава, говорю, это же весь город здесь должен лежать, тут люди-то живут ли? И почему Ленинград, ты же сказал Питер, Петербург... А сама дальше читаю - и чем дальше читаю, тем сильней меня морозом по спине дерет. А камни перед глазами полосой плывут и буквы в глаза мне суют: в город ломились враги, в броню и железо одеты, но рядом с красноармейцами встали горожане, скорее смерть испугается нас, чем мы испугаемся смерти, голодная лютая темная зима сорок первого-сорок второго, свирепость обстрелов и ужас бомбежек в сорок третьем, вся земля городская пробита, горожане и красноармейцы, они защищали тебя, Ленинград, колыбель революции... Я к провожатому поворачиваюсь - а у самой уже каждая косточка чечетку бьет - ава, говорю, тут о чем написано? революция же ничего не изменила, они никогда ничего не меняют, только беспорядок от них и лишняя кровь, Гапон и его безрассудство православному собору стоили жуткой цены, причем тут революция, почему ее славят, а не хают? и Ленинград - это что ли Питер по Ленину называется? То есть - марксисты и есть власть? А почему по псевдониму, а не по настоящему имени? Он на меня смотрит, молча, прищурясь - иди, говорит, людей послушай. Я ему - каких людей, тут ведь нет никого? А как сказала - догадалась. Пошла к ближайшему холму, в землю глянула... мама-Русь, Саян-батька, не приведи бог так жить, как они жили, а и так умирать, как они умерли. Без стыда, без радости, без веры, с одной гордостью и упрямством наперевес, сатанинской силой и сатанинской гордыней жизнь преодолевая по делу и не по делу. Семьи без приязни, телесное без любви, принуждение всюду, где можно и где нельзя, беспросветность полная. Вместо танцев спорт у них, быстрее, выше, сильнее, кто первый тот и молодец, а остальные - грязь из-под ногтей. Вместо бесед и вечерок - учеба, сегодня не было у них, они его все в завтра вложили без остатка. И они - в кости истлевши - все еще этим гордятся... И жизнь свою отдавши за право дальше так убиваться и детей своих в это вмесить, ничуть в своей правоте не сомневаются... От холма встаю, сморю на живых, которые мимо идут, меня не видя - светы ясны, зори росны, девка идет молодая, подлеток почти, в коротенькой какой-то одежке, ножки все голеньки, не так шевельнется - и вандошки видно будет, а рядом с ней мужик в возрасте, с фотоаппаратом, тоже в коротком, куцем каком-то овчинном обдергае, и без шапки даже, это до солнцеворота-то. Безголовые внуки безумных дедов, кромешной жути видение. Прислушалась я к их разговору - и обрывок услышала, мужик этот седоватый девке рассказывал, как в двадцать седьмом году власть советов расстреляла всех служителей Александро-Невской лавры прямо в церковном дворе и что там сейчас расположен второй по значимости мемориал героев великой отечественной войны, которую в Европе называют второй мировой... На том я подумала закончить свое познавательное путешествие, и глаза решила открыть. И как решила, так и сделала. Надо мной стоял врач со строгим лицом и две сестрички в респираторах, перчатках и защитных полукостюмах. Врач был просто в халате и даже без кротовки. Ну, госпожа Легкоступова, - сказал он, с возвращением, пять минут вы не дышали.

@темы: слова и трава

00:33 

Ангельский чин. Искус.

Полежала я тихонечко, полежала - и делать нечего, и сон нейдет. Оно так бывает, когда долго лежишь, а после деревенской-то жизни день в дороге да двое суток почти на коечке - это очень даже долго. Ну и вот, полежала я так сколько-то, полежала, да и встала, решила к окошку подойти, посмотреть, где звезды, хоть так определиться, сколько ночи осталось. И того, дура, не вспомнила, что бред и сон - не одно и тоже, вот он бред-то больной что с головой делает. В общем, когда мимо Ирининой койки проходила, собой свет от луны перекрыла, тень уронила ей на лицо. Дальше мне оставалось только от окна отшагнуть да к стене прижаться, только и радости, что ума хватило ладошки между собой и стенкой за себя положить, чтобы не прямо к камням спиной и тем, что ниже, да замереть, не шевелясь, потому как она с койки не просто поднялась. А во-первых, в малое мгновеньице оказалась не просто в проходе стоя, а низко по полу стелясь в полуторааршинном шаге, с одной рукой, перед собой согнутой, и кулак не кулак, и когти не когти, в общем, под эту руку попадать даже в больнице, где хирургия этажом выше тебя, крайне нежелательно. А вторая-то рука у ней в локте согнута, и ладошка дощечкой почти у плеча стоит, к груди боком повернута. И в этом вот виде она стоит, как из дерева резаная, неподвижно и спокойно, и в том, как у ней воздух в груди ходит, слышу я боевой распев, незнакомый, но понятный, да и откуда бы он знакомый был: где Саян, а где та их Тамань. И понимаю я, что девка из разведбатальона, будь она хоть пять раз инокиня, простоять так может хоть до утреннего обхода, а ночь едва началась, луна еще в горку катится. И не то беда, что мне так за ней стоять придется, а то, что она потом где стояла, там и ляжет, а потом ее откатят на коридор под простынкой, и вина за то будет на мне. Поняла и дальше стою, потому как стравить ее на себя сейчас у меня никакого желания, а что еще делать, мне пока непонятно. Я стою - и она стоит, боевой распев у нее в груди катается тихонько, длина-то у него примерно одна у каждого, в малую долю он укладывается пять раз, а потом или хвала и слава* - и отдыхать, или боевой пляс. Вышло второе. Видимо, и инокиня залежалась, руки-ноги свою долю привычного труда потребовали... хотя какой он привычный, думаю, она же отмолила и прощена. Это же искус, третий возврат. У нее он вот так пошел, совсем без перерыва, и оно не редко так, а перед ней, это выходит, Серафиму унесло. И значит, мой черед, и ежели я сейчас до койки не доберусь, ловить меня будут по всему коридору. Это если им прежде инокиня Ирина не задаст жару, а она на это вполне настроена. И вот стою я так, к стене ладошки прижавши, а к ладошкам ту часть себя, которая уже не спина, и все эти мысли невеселые думаю - а по проходу темной тенью летает инокиня, то есть не то чтобы совсем летает, крылья у ней не выросли, но шуму от нее не больше, чем если простыню встряхнуть или рукавом махнуть, а в проход между койками попробуй высунься: все углы посчитаешь и костей не соберешь. И пока она боевой пляс не закончит, лучше мне не шевелиться, а у меня уже свое из углов ползет, пока не разобрать, что оно такое, а радости все равно мало стоя это все встречать, потому что пока за спиной ничего нет, хотя бы больничной койки, помнить, где я и кто я, сложнее не в пример. Причем плясать ей два распева, или около того, а я у каменной стенки и так стою уже... уже, получается, почти что четверть часа. Вот же дел наделала себе и товарке по трудам, дура любопытная, как и разгрести теперь, непонятно. Смотрю, а у дверей Черный стоит собственной персоной, мало ему Серафимы, с одного ведра решил два раза сливки снять. И что-то дала сердцу волю, хоть и понимала, что нехорошо со всех сторон, а тихонько так, почти без звука сказала - справа спереди, говорю. Ирина, пляс не руша, туда и шагнула. Хорошо шагнула, с проворотом и махом сначала одной пяткой сильно выше спинки койки, а потом также и другой, по такой же дуге, уже прямо в цель. Цель, глаза округливши, кувырнулся вниз за полмига до того, как прилетело ему ногой в переносицу, и исчез. На том она пляс и закончила, стоит, озирается, вижу, сейчас заплачет - я стою у стены, уже сползаю по ней - слышь, говорю, пока стоишь, помоги до койки дойти. Она в меня всматривается, вовсе без доверия - ты кто? ты почему? я ей - душно, говорю, душно. Она мне пальцем грозит - нельзя, говорит, окно открывать, нарушение порядка это. Я ей - ладно, говорю, не буду. Она меня взяла за плечи и в койку отвела - неприятно брала, руки жесткие, тяжелые, да не о том речь, главное, что я вообще обратно в койку добралась, а то уже зуб на зуб не попадал, и в глазах комки цветные плавали. Только легла и провалилась, вниз полетела спиной вперед, и пока летела, успела состариться, умереть, истлеть и рассыпаться.
Открыла глаза - я опять на койке в боксе, а в ногах у меня собственной персоной стоит, откуда только вылез, пожилой козел на ногах ревматических, даром что меня нынешней он младше лет на пяток, кабы не больше, матери моей благодетель, кромешный мой кошмар, гильдейский купец, рыботорговец Пров Алмазович Спешнов. Стоит и плачет, и меня корит: из-за тебя, мол, ославили меня на всю волость, доходы я потерял, жена на порог не пускала, и прожил я по нумерам да постоялым дворам, и умер не дома, и плакать обо мне не стали ни жена, ни сын, а все из-за тебя, а вот если бы ты мне сдалась, как сыр бы в масле валялась и были бы оба счастливы. А сам ко мне подвигается, а я этот трюк уже знаю: морок этот приходит-то стыдом, а ежели сразу не оттолкнешь, давит силой, и не посчитать, сколько в этом бреду сами себя своей рукой задушили, кто за горло схватившись, кто подушку на лицо положив - верно, прятаться пытались. Да только отреченных этим не возьмешь, я в воспитательном* свой урок крепко выучила. Шалишь, говорю, в покраже виноват не кошель, а вор, а вишня цветет не затем, чтобы ей ветки ломали. А что до праздной холи, про которую ты мне поешь, так ее бы было бы полгода, а потом я б с пузом, на нос лезущим, или на углу просила бы ради Христа, еще из подлетков не выйдя, или на заправке ломалась бы за копейки, и там бы и умерла, рожая, потому как выкормили бы и без меня, и к делу бы приставили лет в шесть, на меня ни копейки не потратив, и сохранять жизнь мне выгоды бы ни у кого не было никакой. А он все ближе лезет - а неужели же говорит ты и так не ломаешься за копейки, не живешь впроголодь, без любви да ласки, а я-то хорош, спроси кого хошь, пол Свири про то знает, а другая половина завидует, не пожалела б, было бы что вспомнить, глаза закрывая на родильном столе. Я с последних сил на койке села, шелковую шаль со спинки стянула, запахнулась в нее - ты ври, говорю, да не завирайся, вспомнить мне и так есть что, и любовью с лаской я не обделенная, да и голодной не сижу. Он мне совсем близко к лицу прилез и шипит - скажи еще, что не ты камнями печку топила и год траву жрала. А я ему в эту рожу поганую смеюсь - так это, говорю, любовь вроде твоей мне столько стоила, дорогая она у таких как ты, дорогая да гнилая, и другой не будет никогда. Поди отсюда, говорю, упырь ты мерзкий, умер ты как жил, и виноватых в этом никого кроме тебя нет, и мою жизнь сальными своими лапами не трогай, все равно не замажешь, потому как если я после всего и печку отчистила, и живая тут лежу - я права, а не ты. И тут он, видно, последнее прибереженое достал, чтоб мне кинуть - ну хорошо, говорит, уйду, только ответь, тебе с убогоньким любиться, как, нигде не жмет? Вот тут я Ирину-то и поняла, почуяв, как меня с койки поднимает. Глянула на него и говорю, вслух на всю палату: девки, я сейчас буду звонить в звонок и всем просить чаю из мелиссы с сахаром, потому как возврат буйный, можем не пережить, уши прижмите, чтобы не затрясло никого. Слышу, Ирина простонала, Фотиния из своего угла прошелестела "спаси тебя боже" - а Серафима не откликнулась, у нее свое что-то, со смехом и, кажется, с разговорами, ну да ее Черный ведет, ей и резону откликаться нету.
Лишь бы как, по спинке койки, сначала своей, потом Серафиминой, перелепилась к двери, нажала на звонок и так стою. С минуту стояла, пока сообразила палец отнять. Как и когда этот призрачный упырь подевался - уже не запомнила, больно надо поважать* их являться лишним-то вниманием. Сестричка прибежала бегом, из защиты в одних перчатках и в респираторе, глазами одними спрашивает, что, я ей объяснила, что так и так, у двоих из четверых возврат буйный, и лучше чай с мелиссой дать сейчас всем, пока в боксе стекла целы. Она покивала и, на самом деле, через четверть уже часа принесла нам четыре поильничка с чаем из мелиссы, и по вкусу, вроде, там и ромашка была, ну да она для такого случая совсем не лишняя. Так что до завтрака мы проспали совсем спокойно и даже на обход нас не тревожили, пульс, вроде, считали, руку на запястье я сквозь сон упомнила, а будить и осматривать не стали.

---
*хвала и слава - благодарственная молитва Иоанну-воину и святому Георгию, укрепляющим дух и тело воина перед боем. В реальной версии традиции, разумеется, отсутствует.
*воспитательный дом - школа с обучением и проживанием особого типа, в ней учатся не платно, как в пансионе, а за счет общины, церковной или попечительской, и после завершения обучения бывший воспитанник обязательно получает рабочее место, определяемое той же общиной, и часть своей заработной платы перечисляет в общинную кассу до окончательной выплаты долга. Обычно это довольно длинная история, потому что кроме основной суммы, есть, разумеется, еще и проценты, но в некоторых случаях (получение действительного гражданства в их числе) проценты могут быть "прощены", в этом случае процесс существенно ускоряется.
*поважать - стимулировать, поощрять
---------
(окончание завтра)

@темы: слова и трава

01:47 

змеиный корень

Петербуржские пески - околоток на вид-то чистенький, но то на вид, а на поверку-то не очень, да и откуда бы: склады мелкооптовые тут, китайский квартал в двух шагах, казармы, опять же, рядом, вот и выходит, что и есть, кроме как в трапезной при Лавре, негде, и из бань, кроме как там, есть только санпропускник в клинике Боткина, а в нем не располощешься, больше получаса времени не продадут, желающих много, вот так. При Лавре бы и жить неплохо, да только они отреченных не жалуют, у них свое правило, у нас свое, так что устраиваться, как казенные сроки вышли, пришлось во дворах за Тележной улицей, там хоть солдатни поменьше, и возчики туда не забредают, а складские не такие бойкие. Ну и заделье себе какое-то искать тоже, ведь на работы идти - это на штраф нарываться, больно надо оно, а без дела приключений себе на голову набрать можно при удачном расположении звезд, за четверть часа, да столько, что не унесешь. Да и с задельями-то плохо в казенное время*: какие-то для привитых опасные, для каких-то опасны сами привитые. Я подалась в модели* в кадетское училище. Оно и не скучно, и не особо тяжело, и санпаспорт выправлять не надо, выписки достаточно, и сколько-то рублей неделя работы стоит. Одно только условие у них: одежда согласно городскому обычаю, ни в монашеском нельзя, ни в сельском, на эти уроки они отдельно приглашают актрис из народного театра. Ну да в том проблемы не стало, благо денег при себе было, чтобы в модный дом зайти после больнички-то, а то не в провинциальном же по городу ходить. А в модный дом как зашла... мама-Русь, Саян-батька, что только люди не придумают, чтоб и от людей не отбиться и наособицу быть... Ну узкая юбка со встроченным клином - это ладно, оно и перед войной было, они в общем и удобные даже, надо просто знать, как носить. Ну отрезные по талии блузы - само по себе это бывало, тоже не фокус. Но чтоб полочки косыми фестонами назад спускались чуть не до колен - это ж надо такое изобрести. И ходят все, хвостами крутят. С траузами-то матросскими особенно интересно смотрится, то ли посмотреть и посмеяться, то ли глянуть и бегом убежать. А им ничего, как так и надо. И мне не то чтоб денег жалко, а только если одежда покупается, то она трудиться должна, а не в шкафу висеть, а в такой радости поди походи хоть и по заправке даже, я уж про село не говорю.
Я даже и озадачилась, а потом вспомнила, что кроме Невского модного дома есть еще Петербуржский, который на Петербуржской стороне, за Невой, делать нечего, поехала туда. То есть как - поехала. Пешком через весь Невский, а потом мост, а потом Васильевский остров по краешку, и еще один мост, так это ж там под ним и останешься, ножки не то что заплетутся - в бантик завяжутся, если такой конец ими мерить, да и придешь как раз к вечеру, не до примерок уже и не до обновок. А в вагоне* укачивает, а частный извозчик с лошадкой запросит столько, что лучше б укачало. Но есть ушлые ребятки на курьерских мотоциклах, у некоторых пассажирское место отдельной люлькой к боку крепится, у некоторых сзади не одно колесо, а два, и между ними лавочка и приступочка под ней, ноги ставить и поклажу, если небольшая. Возят они незадорого, но огородами и задами, потому что штрабмейстеры* их с главных магистралей гоняют чуть не поганой метлой, чтоб под колесами у извоза и частных авто не путались. Вот огородами и ехал он, а я, у него на лавочке пристроивши, сидела да помалкивала, потому что рот открывать на этом месте боязно - язык можно прикусить на ухабе, а ухабов по городу Питеру несчитано, стоит только с Невской перспективы отойти.
Довез, однако, почти и без приключений, только вместо Тучкова моста он свернул к пристаням и там через деревянный мостик безымянный подвесной покатился, а за нами каждая доска подскакивала, ну да езживала я и не так. В Петербургском модном доме дело пошло побойчее, и юбки нашлись - и обычные гладкие, и городские, с высоким поясом с потайными карманами в нем - и блузки фасонные нормальные, правда тоже в талии отрезные, и полочки назад скошены, но всяко не странная пародия на мужской концертный фрак. А сорочек тонких не было у них. Я и руками развела - что ж мне, говорю, на Невский возвращаться теперь за ними? Смотрю, старшая модистка куда-то в угол примерочной зыркнула, да так, что чуть шнуры на занавеске не затлели. Смотрю, там девка молоденька сидит, в форменном костюмчике этого модного дома, такой темно-красный с белым, как кирпич Петропавловской крепости, и такая бледная, мне даже не по себе с нее стало, оно конечно что мне сделается теперь, я свое отстрадала и отработала, да все равно не на месте душа, когда при тебе человеку плохо, а кроме тебя и заметить некому. Ну город, понятное дело. Я на старшую-то смотрю, глаза жалобные сделала - что, говорю, и шелковых нет? Она и рот открыла - а вы, говорит, шелковые сорочки хотите приобретать или только посмотреть? Милая, говорю, толку мне их мерить, если я у вас и так все кроме нижнего нательного уже приобрела, будьте уж любезны хотя бы полдюжины найти в мой размер, если они у вас и правда есть, а не только образцы для демонстрации. Она мне кланяется - да, говорит, конечно, подождите, пожалуйста, я сию минуту принесу. Я выждала, пока она к дверям примерочной подойдет, и вслед ей - и полукорсет, говорю, тоже, если есть ивановского льна, то лучше такой. А как она дверь за собой закрыла, я к девке подошла, за руку взяла - она вздернуться попыталась, а то ли нечем, то ли обидеть боится. Милая, говорю, что с тобой приключилось, и зачем ты в таком виде на работу вышла. Она мне - да ничего особенного, - говорит. Ну, говорю, особенная бывает только колбаса, да и та особая. Рассказывай быстро, времени немного у тебя. Она заерзала - да с неделю тому, кажется, попал плохой творог, с тех пор полощет так, что внутри только вода и держится. Ага, говорю, по тебе видно. А что к доктору не пошла? вам же тут платят вроде прилично? Она мне - так это на словах прилично, а на деле... за форму вычеты, за обеды казенные вычеты, за вагон-развозку тоже, а учебные курсы, а пудра-помада-туалетная вода.... а чуть что не так - штрафы, и чувствительные. Ясно, говорю. Значит с работы катись на любую заправку караванов дальних рейсов, найди кондукторскую и попроси кондукторов заварить тебе змеиный корень. И при них выпьешь. И завтра все будет хорошо. Она, вот сразу видно, умом бог не обидел - а если, говорит, они его иначе зовут, как еще назвать, чтоб точно узнали? Еще говорю, норичник его зовут, или горец змеиный. И раз такая умная, говорю, то если вдруг надумаешь с камней на землю податься, у любой бабы за Выборгом спроси про Есению из деревни Новая, язык приведет, а я встречу.
На том и старшая вернулась, с сорочками мне и полукорсетом. Девку подняла меня обмерять, портновский метр у них клиентский заламинированный гибкий, как положено, и салфеточки спиртовые, потому как мерить надо по стяжке, а мало ли что на мне водиться может, верить они не обязаны, а для изделий свой метр, отдельный, старшая одежду меряет, а помощница меня. Мерки сошлись, я задаток дала, в примерочной переоделась, к зеркалам вышла - все нормально вроде. Смотрю на старшую - дайте мне, говорю, девушку вашу в сопровождение, а то не довезу коробки. Она мне - да, конечно, это стоит три рубля. Хорошо, говорю, считайте. Рассчитались, я для вида на нее повесила два самых громоздких пакета, которые не весят ничего, извозчика дернула и ему так тихонько говорю - мне на Тележную, но сперва на ближайшую отсюда заправку для дальних, там подождать, и потом уже на адрес. Он и глаза выпучил - туда-то вам, говорит, зачем, приличная вроде дама. Я ему - уважаемый, а тут других, менее разговорчивых нет ли? А то объясняться у меня времени не особо много. Он поутих - вас понял, говорит, стоить будет, не считая ожидания, рубль пятьдесят. За эти полтора рублика с Питерки мы выкатились ажник в Лесное, там, за ботаническим садом Лесной Академии, заправка нашлась, я ему отсчитала шесть пятиалтынных*, говорю, если ждать будете - ожидание оплачу, если нет - то счастливого пути. Сама из пролетки вышла, пакеты забрала, красаву эту вынула наружу, прямой ногой мимо касс с ней прошла куда надо, стучусь - доброго вечера, судари, говорю, не помешала ли? Они в кондукторской в холле сидели - нет, говорят, чем обязаны. Так и так, говорю, змеиный корень, норичник, не заварите ли на одного человека? Один мне - да вы, говорит, лучше бы к доктору. Я ему - во-первых, не мне, а вот барышне, во-вторых, к доктору ей никак нельзя, на работе оштрафуют. Барышню за собой в кондукторскую тяну - а она и на ногах не стоит, шатает ее, как рябинку под ветром. Ну, усадили ее на диван, мне тоже место нашли, мужчина в возрасте пошел в кухонное, заварил мне чаю, а ей стал змеиный корень варить, его водой-то залить мало, настоять бы полчасика, но когда времени нет, то и подварить можно, в несколько приемов: на спиртовочку, довести мало не до кипения, снять, утишить с полминутки и снова на огонек, так раз пять-шесть, потом процедить, льдинку кинуть и можно пить. Я-то эту манеру знаю, а она-то нет, да и откуда бы, живя по номерам с пансионом от работы, знать, как травы заваривать, тем более коренья.Так что она было наладилась слезами капать на стол, что долго получится - а ее кружечка готова была быстро, я еще свой чай допить не успела. Ну ей поставили питье-то, она его так нюхает, с недоверием - ей кондуктор - пейте, говорит, не сомневайтесь, мы в поездках этим только и сохраняемся, люди ведь всякие бывают, кто-то и не знает, что на руках да на лице в вагон несет, а какой-то и знает, да во внимание не примет. Она и глазами захлопала - разве же, говорит, это заразно? Я думала, что зараза - это когда чихают и кашляют, а если с животом что - то это еда какая-то не та была. Кондуктора покивали - бывает конечно и еда, но еду, если что, можно просто не есть, если она сомнительно выглядит или пахнет, а от человека по службе не увернешься. И если у женщин еще вуальки есть, ими хоть как-то прикрыться можно, то кондуктор в кротовке в вагон войти может думать забыть: лицо должно быть видно. А барышня им в ответ только плечиком повела - ну так в модном доме, говорит, тоже в вуали не походишь: клиентки оскорбляются, они же чистая публика, раз на модный дом средств хватает. Вот-вот, говорю, именно. Они чистая публика - а у тебя, значит, несвежий творог. Милая, если бы в твороге было дело, ты бы неделю назад сначала бы все кишки выплюнула себе часа через два, а потом неделю бы под капельницей в больничке отдыхала. Это если б довезли. Так что не сомневайся и вспоминай, кого обмеряла за день до того, как скрутило тебя. Мне говорить не надо, надо запомнить, как она выглядела, и хоть увольняйся, но к таким больше не подходи. Барышня покивала только - да, говорит, было дело. Она образцов готового чуть не два десятка пересмотрела, обмерить все заставила вдоль и поперек - и в результате не купила ничего вообще. Ага, говорю, вот так оно политес-то соблюдать, меры не зная. Так что ты думай, нужна ли тебе такая работа вообще. А сейчас мы с тобой проверим, дождался ли извозчик, да поедем с богом, я на Тележную к себе, а тебе куда? Она говорит - а я тут неподалеку живу с мамой, пешком дойду. Кто-то из кондукторов голос подал - не надо вам сейчас пешком ходить, возьмите грузового курьера и в коляске спокойно доедете. Пятьдесят копеек не жалко вам? Она замялась, глаза опустила - нет, не жалко. Хотя по ней видать, что жалко и не лишние они у ней. Погодите, говорю, минутку, я сначала извозчика посмотрю. вышла, оглядела переулок-то... ну не дождался, конечно, зачем бы ему, свой без гривенника рубль заработал, можно и домой, а то в рюмочной на заправке посидеть, а потом там же в общем зале переночевать. Ну и бог бы с ним. Вернулась - смотрю, красотка эта уже улыбается, сидит ровно, чай в чашке размешивает, верно, с сахаром ей сделали. На кондуктора-то, который возрастной, смотрю - не рано ей, говорю, чай-то, сразу после норичника? Он улыбнулся только - вот сразу видно понимающего человека. Не беспокойтесь, говорит, с калганом он. Нашли нам курьера, я в коляску села вместе с пакетами своими, барышня вторым номером за спиной у водителя поехала, вразножку, конечно, в юбке-то не очень много радости катиться, ну да недалеко, и народу немного.

Уезжая уже, с кадетским корпусом под расчет, зашла я в еще один модный дом, за Лесным, не доезжая до летней усадьбы господ Бенуа, с названием "Жизель", у них персонал в вуалях ходит весь, даже счетные девушки, и вуали плотные, еле лицо разглядеть, причем не до подбородка, как сейчас на улице носят, когда если носят, а серьезного размера круглая вуаль длиной до середины плеча. И утяжеленная белым крученым шнуром, чтоб не летала. Выглядят они, конечно, жутенько, без лиц-то, под покрывалами этими, зато купленную одежду там же можно по меркам срочно подогнать, отутюжить, пропарить и ехать уже через два часа не как мешок с добром, а как человек. Гляжу - походка знакомая. Я-то ничего не сказала ей, она сама подошла, призналась и поблагодарила. Я ее спросила, что ее сподобило сюда перейти - она под вуалью опять плечом повела - самые, говорит, практические соображения: ехать ближе, платят больше и лучше относятся, вот и все. Купила я у них дорожный жакет и две пары траузов, уж очень мне этот крой понравился. И удобные, конечно, без этого-то в одежде какой смысл.
--
* казенное время - период оплачиваемой за государственный счет реабилитации после прививки, если прививка не относится к общегражданским или платным. Для разных вакцин различается.
* модель - тренировочный партнер для танцев и уроков этикета, бывает как мужского так и женского пола, они чаще требуются в школах и лицеях с проживанием учащихся, но бывают случаи, когда моделей приглашают для индивидуальных уроков с преподавателем, и это стоит дороже, в том числе потому, что ситуация складывается двусмысленная. По этой причине преподаватели танцев и этикета часто или рекомендуют моделей или сами ищут и предлагают обучающимся кандидатов. У недорогих репетиторов моделями часто бывают их жены или дочери.
*вагон - микроавтобус на 18-28 сидячих мест, автосредство для передвижения по городу и, крайне редко, до ближайших пригородов
* траузы - версия брюк покроя "трубы", исходно часть форменной одежды матросов речного флота.
* штрабмейстер - служащий дорожной службы, сравним с нашим ГИБДД по функциям
*пятиалтынный - пятнадцатикопеечная монета

@темы: слова и трава

01:44 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
22:18 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
21:28 

Ангельский чин. Страсти.

В разум мы пришли примерно в одно время, я раньше всех, только и успела проморгаться, как Серафима зашевелилась и заоглядывалась, потом Ирина на коечке привстала, а Фотиния последней, как допела, так и глаза открыла. Я Ирине-то со своего места и говорю, ну то есть как говорю - только и счастья, что не шепотом, ляжь назад, говорю, и не елозь, пока не навернулась, не первый заход у тебя, знать должна. Фотиния, слышу, лежит, дышит ровно, хоть и похрипывает, Серафима вроде и не встает, однако же вертится. Посопела, поерзала - слышишь, говорит, Е-се-ния, а дальше-то чего ждать.
Я ей - лежи, говорю, отдыхай, у тебя есть на то день или ночь, что нам сейчас стало, а потом будет возврат, на него силы понадобятся. А потом... - и задышалась. Ирина вместо меня подхватила - а потом, говорит, еще один возврат, и после него уже отдыхаем дней несколько, пятерик или больше, как пойдет. Серафима нас послушала, тихо, не шевелясь - а, говорит. Ага. И замолчала. Какое-то время тихо было, потом Фотиния спрашивает - Ирина, как ты думаешь, какое правило сейчас читать, дневное или вечернее? Ирина привстать дернулась, в окно посмотреть, потом передумала, видимо. Может, и утреннее, говорит, сейчас узнаем. И правда, узнали. В бокс дверь открылась, сначала колеса стало слышно, потом шаги, приехала тележка, с ней пришли сестра и санитарка - девочки, говорят, умываться и завтракать. Ну умываться понятно, горячие салфетки с ивовой корой, в смысле, в отваре вымоченные, одна для рук, другая для лица, а с зубами пришлось по облегченному порядку обойтись: отвар мяты, шалфея и дубовой коры в стаканчиках нам подали, я рот прополоскала и в закрытую плевательницу выплюнула, и инокини также. А на завтрак уже сил-то нет, самой ложку не удержать, не то что чашку, так нам из поильника дали овсяную кашку жидкую - не каша, так, питье - так мы и ту пить вспотели, как сестры ушли, мы дремать стали. А когда глаза открыли, солнце на полу уже большой квадрат золотом залило, так что не меньше доли отдыхали мы, медсестричка опять пришла, разбудила нас - девочки, говорит, укройтесь хорошо, сейчас проветривать буду. Мы-то с Ириной одеяла сразу натянули до глаз, Фотиния, на нас глядя, тоже укрылась по уши, а Серафима, гляжу, так лежит. Ты чего, спрашиваю? холодно же еще. А она знай улыбается - солнце, говорит, весной пахнет. Медсестра на нее посмотрела, головой покачала, нахмурилась, но не сказала ничего. Проветрила по часам, на градусник настенный глянула, окно закрыла и ушла. Смотрю, Серафима-то встать пытается. Я ей - ты куда? Она - а по нужде, ничего, дойду. Я ей - девка, да ты никак сдурела, звони в звонок, проси судно, куда тебе сейчас на коридор в таком виде, все стены сосчитаешь и с полом поцелуешься. А она улыбается - так-то, говорит, целоваться не грешно, а может и минует. И встала, и пошла даже. И смотрю я - и правда идет, но как-то странно, и что-то знакомое мне чудится в том, как она переступает. А потом мотнуло ее, и хорошо так мотнуло. Какая бы другая на ее месте за спинку кровати рукой бы уцепилась, а эта свободной ногой, носочком, позади себя притопнула, постояла - и опять идет. До двери доплыла, на коридор выкатилась, сестры, слышу, заквохтали, потом затихло, через время небольшое приводят ее назад две сестрички в масочках, резиновыми перчатками за плечи придерживают, а у нее лицо озадаченное, причем не тем, что они ей выговаривают, а чем-то своим. Привели, положили, укрыли - следите, говорят, инокини, на подвижницей вашей, чтобы она нам в коридоре своей инфекции не насеяла и чужой не нахватала. Ирина так в усмешечку в дверь уже закрытую говорит - она не подвижница, она строптивица. И ей уже - за нарушение режима, сестра, и оштрафовать могут. Ты монастырь-то в траты не вводи. Серафима и притихла, да грустно так, с тоской даже, по дыханию слышно, и стало совсем тихо, только слышу, Фотиния в своем углу тихонько шелестит шепотком, видимо, правило все-таки читает. Ирина к окну повернулась, и то ли молится молча, то ли дремлет. Улучила я момент, вижу, обе собой заняты, и Серафиме тихонько говорю - милая, а ведь ты роллетта, как же ты под постриг-то пошла? Даже не поленилась голову к ней повернуть ради ответа. А она улыбнулась, да так улыбнулась, что лучше бы слезам волю дала, и тихонько мелодию запела, без слов. А слова-то я и знаю, только подпевать не хочу. И не хочу, а слышу, как кто-то эту роллу поет, и голос глуховатый такой, как тростниковая свирель, невысокий, вкрадчивый...
Помнишь, как ты меня ласкал… Как бьется сердце вновь без тебя, и слез сдержать нет сил.
Надо начать всю жизнь сначала, счастье свое забыть, как тебя я любила
Спи, мое бедное сердце, счастье ведь было случайно, прошлое все позабыто, мы сиротливо одни.
Спи, мое бедное сердце, наша любовь это тайна, счастье назад не вернется, спи, усни

Мне и хочется рот открыть, позвать ее, сказать чтобы раздышалась, а нечем, слова вроде и легкие, а каждое давит, да так, что кажется, уже не в постель вминает, а в пол. И чего-то даже не пасека вспомнилась и вечёрки наши над рекой и на опушке, а мил-дружок дорогой, который дорого обошедшийся, и к горлу подступает желание душу выдохнуть из тела* и закончить на этом. А краем сознания я понимаю - не мое оно, сколько б его ни было во мне сейчас - не мое, и причем не мое-то не мое, а наглое и сильное, поддайся ему, так слизнет в одно движение. А оно подступает и подступает, обволакивает, ведет, баюкает...
Снова пришла пора ненастья… Как сердце бьется вновь без тебя, его унять нет сил
Надо начать всю жизнь сначала, счастье свое забыть, как тебя я любила
Спи, мое бедное сердце, счастье ведь было случайно, прошлое все позабыто, мы сиротливо одни.
Спи, мое бедное сердце, наша любовь это тайна, счастье назад не вернется, спи, спи, спи…

Гляжу - вот и двенадцатая, которую видно не было, Серафимина пятая, показалась, вот чей голос-то был, и к Серафиме руку протягивает и улыбается, молодая такая, юная даже, и городское платье-татьянка на ней, и сандалики с каблучком, а на платье по подолу цветущая водяника, а на шее - ожерелье японского жемчуга такое, что если не приглядываться - яблоневая ветка в цвету на шею брошена, с еле видными листиками, прозрачно-зелеными, и браслет к ожерелью парный, с бубенцом серебряным, на руке, и бубенец качается, качается да не звенит. Шалишь, думаю, милая, культуру никто не отменял, она на тебя еще не посмотрела, чтоб тебе к ней руку тянуть, мало ли кто кого приглашает, мало ли кто музыку заказывает, танцует тот, кто взгляд поймал, и не иначе, мало ли что ты Невея, была бы Жива, она бы к тебе может и повернулась, а так - и получше тебя танцоры есть, и мелодии поинтереснее найдутся.
Да, говорю, я эту роллу знаю, с нее обычно последние круги* начинают, ей уж лет прилично, а к тебе-то это как относится? Серафима вздохнула - да как, говорит, относится, обыкновенно относится. На кругу встретились, лучше него никто не вел, легче меня никто не велся, последний пустой круг* всегда наш был, куда бы не пришли... Я-то немужняя, да и не то чтобы хотелось, но с ним - чего б и нет. Но танцевать-то, конечно, было интереснее. А потом он как-то все позже и позже на круг приходить стал, гляжу, и ноги нечеткие, и спина поплыла, и ведет не точно... Мне бы перестать с ним танцевать, да все же привыкли, что лучший тут он, после него ко мне и не подойдет никто. А позориться-то на кругу, знаешь, тоже радости мало, вот я однажды ему между кругами и говорю - ты, дорогой, как-то все-таки хоть в музыку иди, может быть. А он мне - раз такая умная, то веди сама. Я его спрашиваю - а если поведу? А он мне и ответствует - а чтобы мной командовать, у меня уже жена есть. Я ему - а, говорю, ну ладно. Развернулась и с круга ушла. И в том же месяце постриглась. Пока в малую схиму, но другого пути не осталось мне. Только в келью, а там и в лодку. Как же, говорю, не осталось. Малая схима - не затвор, монахиням ролле обучать никто не запрещал, им другое нельзя. Гляжу - а за Живой-то, за Невеей, то есть, еще одна тень соткалась. Явился, не запылился, командир всем армиям, ветров младший брат, всех пропащих голов спаситель, государевым людям ночной кошмар, роллонам и роллеттам пример. Плечом сестру отодвинул, перед Серафиминой постелью на корточки присел - доверься, говорит, мне, и этот круг твой будет. И руку ей предлагает, как для танца. А она его увидела и руку ему подает. Я и ахнуть не успела, как у них сладилось, и ее подхватило-понесло, смотрю, улыбается, вытянулась вся, дышит ровно и сильно... так-то из рассудка уходить, конечно, дело опасное, ну да в этот раз как ни есть, а вроде удачно сошлось.
Я от Серафимы отвернулась, гляжу, а Ирину тоже подхватило и понесло, да нехорошо как. Плачет и прощения у кого-то просит, и сетует, что имен не знает, и молиться не может, почти в голос. И судя по ней, много их. А Фотиния как правило читала, так и читает, только голос стал трудный, хриплый и вдох нехороший, мокрый. Я было привстала посмотреть, гляжу - а вокруг уже не бокс, и даже не клиника, а дом наш в Мещере, ну то есть не наш, а матери и сестер, но чудится мне что наш, и что стою я на пороге, и с руках у меня узелок с военным, что в сидор не влезло, а мать на меня из горней смотрят, а сестры, взрослые уже, лет по двадцать пять, мимо меня глядят, и мать мне говорит - тебя убить или покалечить, за то, что ты всю семью опозорила? И начинает - и про госпиталь, и что я там лежала под кем ни попадя, и про пять лет с мужиками, и что как у меня совести хватило на себя георгиевские кресты прицепить, и что я теперь семье за этот позор по гроб жизни должна, если они вообще меня примут, и что место мне не на лавке со всеми у стола, а в сподней у помойного ведра, там и жрать, там и спать, и из дома ни ногой дальше сеней, и то только в нужник, потому что за мной шалавой глаз да глаз, пока я ей ублюдка не спроворила в дом, а я все это слушаю и с места сдвинуться не могу, а потом что-то меня толкает - вижу, опять помощничек нежданый явился, теперь меня спасать. Тут-то я и вспомнила, что я спасенная с тринадцати лет. Прошлы-то разы я все объяснять рвалась, что не та шалава, которая сама выбирает, с кем ей быть, а та шалава, которой все равно, с кем, и что за меня выбирать мне, когда и кому девство отдавать, надо не было, тем более если ты мать, и что это вот оно самое-то блядство и есть, а не то, что я на отречение пошла, чтобы старому козлу сорокалетнему, едва в доростки войдя, не сдаться, тем более что денег его я бы и не увидала, он мне сам сказал, что он уже заплатил, и кому, и сколько. И все достучаться пыталась, что сестры побираться пошли не потому, что за меня заплатили, а я убежала в церковь и там спряталась, а потому что денег заплаченных ему назад не отдали, а куда мать их дела, бог ее знает, во всяком случае в доме от того не прибыло. И каждый раз как объяснять рвалась, потом только хуже было, ни разу не удалось. А тут, гляди-ка, помощь подошла, откуда не ждали. Я на него посмотрела через плечо - спасибо, ава, говорю, я уже. Развернулась и пошла. Она за мной, а я бегом. Бегу по улице, и чего-то и Мещера не Мещера, и улица не улица, и мать не мать, а какая-то пакость в чешуе на двух ногах, со змеиной головой, тело малюсенькое, всей твари только пасть и ноги, страшно, что догонит и сожрет, и я бегу, со всей дурацкой мочи, а ноги путаются, заплетаются, в глазах от страха темнеет... рванулась я из последних сил - вокруг опять бокс, темным-темно, инокини по койкам, Ирина и Фотиния дышат хрипло, тяжко, страшно, а Серафима смеется.
----
*выдохнуть из тела душу - прием, который знают все лекарки и лекари, обеспечивающий легкую и безболезненную смерть в течение десяти-пятнадцати минут после его применения
*круг - несколько мелодий, связанные одной темой, которые танцуют, не меняя партнера, круг аналогичен танде в культуре милонги. Также кругом называется само место, где роллу танцуют.
*последний пустой круг - несколько последних групп мелодий - кругов - оставляется для лучших танцоров, для того, чтобы все могли их видеть, это помогает совершенствовать технику и находить новые идеи для танца остальным танцующим, финальный круг (после последних) снова танцуют все желающие, причем стараются пригласить именно тех, кого хотелось, но не удалось пригласить в течение вечера.

@темы: слова и трава

19:08 

Ангельский чин. Труды.

Первые шаги по небу всегда тяжелые, на что ни обопрешься, все или проваливается, а то выворачивается, и тут главное - не испугаться и не обнаглеть: испугаешься - пиши пропало, а обнаглеешь - точно пропадешь. Я и шла с оглядкой, смотрела точно на шаг вперед, и не останавливалась, пока облака не сменили звезды. От звезды до звезды босиком скакать тоже дорога невеселая, да только другой-то нет, это я еще давно выучила, мне тогда еще косы не остригли и полётку* не выдали. Только с ними даже не то беда, что не только идешь, сколько козой скачешь, а то горе, что они чем дальше, тем реже, и каждая норовит при себе оставить, а ошибиться выбором нельзя: что выберешь, с тем и останешься. И вот в кой-то миг огляделась я, и понимаю, что дальше дороги нет, а есть только выбранные пути, и свой надо опять угадывать, а времени в обрез, вовремя вниз не вернешься - и все, караван ушел. А поди его угадай, я же не инокиня и не дворянка, это их святые да старшая родня на небесных путях встречает, а я отреченная, перекати-поле, ни корней, ни убежища. Смотрю, перед глазами знакомое маячит, знакомое, да не родное, звездочка серебряная, а грани иссиня-черные. И настойчиво так. Я ей и говорю - я тебя знаю, но мне не к тебе, и тебе не ко мне, а вот в моем селе есть отец бездетный, вдовый муж, тебе за ним туда, а мне дай пройти - она и отплыла, а за ней пусто. Стою я и думаю - куда же мне теперь-то... а вдалеке еле видная искорка мерцает, я туда и подалась, а ногам холодно, да не только ногам, и так от этого холода тело тяжелеет, тяжелеет... Вдохнула я, как зубами вдох выгрызла, открыла глаза… Ага, больничная палата вокруг, слева окно, справа яркий пламень горит, передо мной у окна с другой стороны синий облак стоит недвижимо, слегка светясь, а в углу с ним рядом столп света переливается, а у меня всего и времени что на вдох и два движения, потом или обратно, или оно сюда обвалится, поди угадай, в каком виде придет и что скажет. Я шальку с руки размотала, рубашку с раскидушкой спустила с себя и на голое тело шелк намотала, спину и грудь прикрыть, чтоб не мерзнуть. Потом опять натянула все и рухнула. То есть, тело на койку упало, а я сама опять взлетела, да быстро так, как будто и не уходила никуда с той звездной дороги. А свет этот дальний вроде ближе стал, а только пути до него все равно немерено. И гляжу - а он и сам мне навстречь бежит, и не свет он, а дом, а дверь открыта. Посмотрела я внимательно - а как же не быть ей открытой, если Рождество миновало, а до Купалы еще жить да жить, это же Матери Ветров дом, Денница, а с земли его видно как звезду, что день открывает и закрывает. И от того, что я посмотрела, все расстояние, что от меня до него было, вмиг пропало, а я на крылечке стою и даже доски под ногами чую. Вошла – кто тут есть, говорю, всем доброго дня и веселого часа, я к вам на короткую минуточку, дорогу домой спросить. Гляжу - а дом странный, не людской: сподня от горней не отделёна, стол от двери в трех шагах, кута вообще нет, а вместо клети угол какой-то отгорожен и в нем прялка стоит. А в сенях, что я за спиной оставила, не заметив, воробью чихнуть места нет, все заставлено и завешано. Смотрю, за столом сидит мужчина в возрасте, грузный, широкий, седой, в кружок стриженый, в меховой жилетке... поклонилась ему - Хиус*, говорю, поклон тебе за зимний снег и летнюю прохладу, нет ли у тебя для меня еще одной милости, не подскажешь ли дорогу домой. А он мне молча отвечает - подожду, мол, тех, кто знает, что ты за птица и как тебя привечать. Ну с ним препираться себе дороже, даже ногами в землю упираясь, а уж в верхних землях и того тяжелей. Чую, руки меня сзади за плечи взяли и подвинули, да так легко, что я себя ощутила пустой корзинкой в тех руках, обернулась – за спиной у меня другой сударь стоит, штаны на нем кожаные рыжие и жилетка такая же, а под жилеткой рубашка кумачовая. Доброго дня, говорю, сударь Шелоник*, пришла поклониться за ягоды, орехи, зерно и все, что спеет и зреет над землей и под землей, а еще за то, что ты берестяные наши лодочки до моря провожаешь. Не укажешь ли и мне дорогу? Он на меня смотрит, улыбается с сожалением, и также молчком отвечает – в твой срок укажу тебе дорогу, если встретимся, а пока не меня спрашивай. И сразу в спину жаром повеяло, как в летний полдень: Знич* пришел. Я к нему оборачиваюсь - благодарствую за внимание, говорю, и за вешнее тепло, и за годное сено для всякой скотины, и за здоровье малых деток и всех тварей, кто весь год живет летним теплом, а отдельно что нам в труде помогаешь, очищаешь утварь и всякую ткань и пряжу от грязи видимой и невидимой, а не видишь ли ты отсель ту тропинку, которая меня домой приведет. Он челку белесую с глаза назад головой отмахнул, глазищами синими смотрит на меня – и читается в них, мол, я в тебя верю, раз сюда добралась, так и назад дойдешь. Обошел меня и в дом пошел, куда-то за печь, а сам ладный такой, легкий да хлесткий, на спине голой все жилочки играют, а из одежды на нем только белые штаны из парусного холста. Пока шел-то, меня жаром с его стороны обдало, да так, что после него воздух волглым показался, да все сильнее и сильнее. Ага, думаю, трое уже было, а вот и от четвертого привет. Подага, господин дождей, говорю, извини, что спиной к тебе стою, без приглашения внутрь проходить неловко, а наружу боязно, я дороги не знаю. А это и верно он, в барбарисовом плаще* и сапогах, точнее, плащ-то он вот у двери снимает, на меня не глядит пока. А я продолжаю говорить, за дожди благодарю, за рыбный клев, за туманы осенние теплые и за весенние проталины, а он ко мне оборачивается – весь как из жестяных листов сделан, и не широкий вроде, а тяжелый, видать по нем – и по лицу его понятно, что дорогу он мне не скажет, я было приготовилась прощаться и сама путь вниз искать на свой страх и риск, а он в дверях стоит, наружу не пускает. Вот думаю, еще новое дело: с хозяевами препираться, чтобы из гостей уйти. Взглядом дом обвела – гляжу, а у печки на табурете сидит Черный, и спокойно так, с интересом, на мизансцену нашу смотрит. А, думаю, вот оно в чем дело. Подага – еще и дорожных ветер тоже, вот он и решил приемному братишке помочь, ведь попроси я сейчас о помощи – и вопрос мой решенный. Вот только цена той помощи не такая, какую я платить готова. Ава, говорю, прости, что тебя сразу не приметила, дом у вас необычный, я и растерялась. Со свиданьицем. Тебя за все пять лет сразу благодарить или за каждый случай в отдельности кланяться? Он на сторону улыбнулся, в своей обычной манере, мол, решать тебе, а отвечать мне, ты в своем праве, а я в своем. А, думаю, от меня не убудет, тут время иначе течет, и это не родные выселки, тут проще сразу сделать, как следует, чем потом переделывать, а то ж тут сейчас малую капельку не донесешь, а там потом ее пять лет ведрами вычерпывать придется, и вычерпаешь ли – неизвестно. Спасибо тебе, говорю, что семечко свое забрал, сорняков нам не оставил, и за сон-траву в смертных камнях, и за помощь с моей ошибкой, а еще не ответишь ли мне на вопрос. Он, смотрю, даже вперед подался, ждет, что дорогу домой спрошу. Я, однако, в другую сторону вывернула. Прости, если вопрос неуместный, говорю, но очень хочу я знать, что вас двоих одновременно в пятьдесят втором году весной в некий передвижной госпиталь привело, и отчего ты, спасибо тебе за то большое, принял участие в судьбах всего госпитального подразделения. Гляжу, он куда-то в сторону смотрит – а там, в углу на лавке, Белая сидит тихонько и крючком что-то вяжет, кружево какое-то. И тебе со свиданьицем, говорю, и спасибо тебе за всех вместе и каждого в отдельности, кого ты встречала, и кого мы провожали, а больше того – за тех, кого назад развернула. А больше всего тебе спасибо за мою черемуху, и всякий раз при встрече за нее благодарила, а сей день особо поблагодарю. А она улыбается и мне под ноги клубок кидает, и он за порог катится. Ну я не будь дура, за ним и побежала, бегу-бегу, из дома на крылечко, с крылечка по тропе, там сад какой-то старый, древний даже, а за ним перелески, все вереск и иван-чай на них, а потом луговина, и трава в ней высокая, с меня, и мокрая, чую, все лицо в воде, и руки в траве запутались, рванулась – а не вырваться, держит она меня. И голос человеческий, женский, говорит – спокойно, никто тебя не убивает и не связывает, вставай, я постель перестелю, пропотела вся, простыни хоть выжимай. Глаза открываю – и правда, вокруг палата, надо мной медсестра стоит, за руки меня держит, и девки по койкам лежат без сознания, две спокойно, ну почти, а третья мечется, ну да каждая свое видит, у каждой свой труд.
Сестра помогла мне пересесть на стульчик около койки, простыни отмокшие в корзину скинула, новое постелила, стала мне помогать переодеваться. Кое-как я встала, опираясь на спинку кровати, раскидушку она стянула с меня, а чтобы рубаху снять, это ж надо наклониться и подол поднять, а я и не знаю, устою ли. Она стоит, на меня смотрит и ругается на кастеляншу, которая никак запашных рубах не дает на отделение. Я б ей и сказала, что правильно кастелянша и делает, что не дает, да сил нет. А делает и правда правильно: в таком-то виде человеку веревку только дай в руки, ей можно не только удавиться, а еще полпалаты перед тем переломать. А завязка, от рубахи оторванная, это полметра какой-никакой, а веревки. Пока я мысль эту нехитрую через голову волокла, сестра успела меня усадить на койку, рубаху поднять, обтереть мне спиртом ляжки и коленки, раскидушкой прикрыть и рубаху стащить с меня. Во, говорит, хитрая ты, шелком легкие и почки прикрыла, молодец, сберегла себя, только шаль на тебе тоже смокла, давай повешу хоть на спинку кровати, что ли, шелк сохнет быстро, я тебя сейчас сверху тоже оботру спиртом и в сухое переодену, а как высохнет – опять замотаешься. У меня только сил и достало, что шепотом сказать спасибо, да больше-то и зачем. Она меня обтерла, помогла лечь, пошла инокинь обходить. Конечно, глаза у меня в потолок смотрят, да оно и понятно, раз головы не поднять, но уши не заткнуты и не заложены, вот я и слышу. Слышу как Ирину колотит крупной дрожью, как Фотиния лежит недвижно и дышит тяжело, с хрипами, как Серафима в углу то дышит, а то замрет. Сестра им постели поправила, переодевать не стала, и ушла. Она ушла, у меня глаза сразу и закрылись, я думала, опять в верхних землях себя обнаружу, а нет, все та же палата вокруг, только нас в ней не четверо, а побольше двух десятков будет. И я-то сама по себе, на коечке лежу и у коечки стою, а у инокинь вокруг коек у каждой толпа. Смотрю на Фотинию, столп света над ней все так же стоит, только свет как бы притух, с сероватинкой стал. И саму ее не видно, вокруг койки стоят четыре фигуры, женские, лиц не рассмотреть, спиной ко мне, да только у каждой на одежде узор наособицу. У одной на шали боярышник выткан с ягодами, а по юбке по кромке плетутся колоски лиловенькие, пустырник цветущий вышит… никак, Диля стоит, всей заботы мать и всех добрых слов и дел сестра, да только со спины она сейчас Диля, а с лица-то Гнетея. А рядом с ней другая, и у нее по рукавам голубой кофты трифоль вышита, цветы и листья, это, видно, Желя, печали дочка, жалости мать, кроме нее больше некому. И опять же, со спины-то она Желя, а лицом Ломея. У третьей на косынке вся кромка горцом заплетена, а сам платок коричневый, и юбка тоже, и кофта зеленая в желтизну, это Дана, огонек в ночи, ручеек в лесу, домой тропка, да только сейчас она Пухлея, огонь болотный и тоска безымянная. А дальше всех от меня стоит высокая и статная, в юбке цвета бычьей крови, расшитой метелками золотой розги, и сорочка на ней сиреневая, а по вороту кошачьи лапки цмина* вьются, Габона это, золотая птичница, всем цыплятам и всем монетам хозяйка, а только к Фотинии она той своей стороной повернулась, которая Желтея.
Смотрю в угол, а там Серафима, пламень чистый, а от меня его заслоняют аж пятеро. Та, которую мне лучше видно, в юбке и жилетке из шерсти-небеленки, и расшито все синими цветами: васильками, синюхой и горечавкой, а под жилетку у ней поддета кофта тонкого шелка, вся прозрачная, и под ней на руке выше локтя браслетка золотая вьется и в ней камешки, тоже синие – Леля это, весенний ветерок, молодость сердца и звонкость голоса, а только Серафиме сейчас она Сухея. Рядом с ней другая стоит, невысокая, крепкая, в темно-зеленом платье с поясом, и заткано платье белями метелками и зелеными листьями, присмотреться, так понятно что таволга, не просто так узор. Додоля это, певунья и плясунья, всех всходов защитница, всех ростков нянька, а как на кого рассердится, так тому Глухея. А рядом с ней еще две, у одной платье темно-синее, и на нем ветреницы по всему подолу, а местами и до колена, рассыпаны, а на плечах шаль, и на ней горец-раковая шейка тамбурным швом в два цвета вышит. О, думаю, вот и Ледея, так-то она Лада, согласию сестра, любви подруга, да только вот не всем без разбору, видать, на чем-то они с Серафимой крупно не сошлись. А вторая в белом платье японского шелка, затканном голубыми цветами, да не чем-нибудь, а кустами синюхи – Дамара, всех провидиц покровительница, всех ясновидящих хранительница, а на кого рассердится, тем Глядея, ночная бессонница, дневная дрема, всех мороков хозяйка, всех видений мать.
А напротив меня, там где над койкой Ирины облак синий в углу стоял покойно, а теперь он там весь внутри себя клубится и кипит, стоят трое: одна в штанах желтой козлиной кожи и такой же рубахе, а на рубахе по всей спине узор цветным вытравлен: вереск плетется и белозорные звездочки из него местами блестят, это Звана-охотница на нее смотрит, Подаги сестра, всем взыскующим надежда, а нехрабрым и робким – Трясея. А С нею рядом в короткой юбке* и бабьем поясе, расшитом плетями сабельника, с пятерчатыми листьями и алыми звездочками цветов, по уставному стриженая и в полётке, Магура стоит, спорщица и поединщица, всех военных людей покровительница, всех ищущих справедливости опора, а тем, кто под наглую силу гнется и сам от себя отступается – Корчея. А у стены, у заголовья койки, стоит ширококостная и крепкая, из себя в возрасте, одетая в красное платье в белый горох, с красными пятнами на лице и злым блеском в глазах, Огнея, и грозит мне пальцем. Так-то она Марцана-жница, огородникам подмога, косцам и жнейкам поддержка, мухоморам хозяйка, а мне, видать, не забыла прогулок да покатушек по зимовею с непокрытой головой в прошлом году. Я ей смеюсь – шалишь, говорю, и я не твоя, и ты не моя, и тут вам всем не верхни земли, и собрались тут не недотепы необряжёные, а трудницы за землю русскую. И если вы все тут столпились и ждете свою часть от чужой судьбы – ждите себе за окном, вон в больничном саду места полно. Не ваше время и не ваша воля нынче. А не послушаешься – найду управу на тебя, не сомневайся.
И слышу я так ясно, как и не внутренним слухом, женский голос, негромкий и несильный, но ровный и твердый, вьюна* запел. Они все друг на друга заоглядывались и так порастаяли. А я глаза открыта и приподняться смогла. Слышу – и правда поет кто-то из нас. Себя проверила – не я. Осмотрелась – Фотиния это.

---
*полётка - у нас этот головной убор называется пилоткой.
* Хиус - северный ветер, Шелоник – западный ветер, Знич – южный, Подага – восточный.
* барбарисовый плащ: исходно - плащ burbery, здесь - прорезиненый плащ-палатка с капюшоном
*цмин – бессмертник желтый
* короткая юбка – это юбка выше середины лодыжки. Мини-юбок там нет и никогда не было.
*вьюн - песня "вьюн над водой", существует в ряде вариантов текста

@темы: слова и трава

22:46 

Ангельский чин. Трудники.

Утром, щурясь от зажженного медицинской сестрой света, я приняла градусник и решила пока не просыпаться, десять-то минут у меня всяко было на то, чтобы руки-ноги в покое собрать, а там, глядишь, и голова вернется. И правда, через десять минут, когда градусники собирали, я уже проморгалась и сразу начала заправлять постель. Ну не заправлять - так, в порядок приводить, По правилам, к обходу надо было быть готовой, то есть, умытой и прибранной, постель привести в опрятный вид и одеться так, чтобы легко предъявить все скарификаты без лишней волокиты. Так что оделась я в стяжку, юбку и чулки, а поверх стяжки шаль накинула, у меня была старенькая шелковая с собой, уже не шаль, а так - узор весь выцвел и углы поехали, но обработку ультрафиолетом выдерживает без проблем, а больше в больнице что и нужно. Глядя за мной, и Нежата оделась и прибрала постель, а кроме нас в палате было еще десять женщин, одна Нежатина ровня, две лет по двадцать пять, трое теток между двадцатью и сорока, явно местных городских, судя по цвету лица, у питерских кожу ни с чем не спутаешь, прозрачные они, как из тумана сделаны, и возраст у них никогда не поймешь. Еще две монахини, моя примерно ровня, да одна совсем седая, явно за пять десятков ей, и одна совсем ребенок, непонятно, есть ли двенадцать лет. Стали знакомиться - оно конечно и пустопорожнее занятие, однако чем-то же время заполнить надо, чтобы не молчком сидеть и не в стенку перед собой смотреть. Седая представилась первой, оказалась тоже инокиня, Ирина, у них свои имена, греческие. Остальные две были Фотиния и Серафима. Ирина приехала из Лодейнопольского монастыря, а Фотиния и Серафима - из Староладожского. Местные тетки были вовсе не тетки, а полицейские чины из отдела охраны нравственности, поручики Кондратьева и Петропавловская и капитан Беклемишева. Когда вся палата просмеялась, Ирина попросила прощения за неуместное веселье и спросила, не назовут ли они имена все-таки, а то по фамилиям неловко будет друг друга звать, если вакцина одна и попадаем в один бокс. Беклемишева покачала головой - имена назвать, мол, конечно, можно, но в один бокс мы вряд ли попадем, потому что прививать нам надо что-то отдельное и редкое, и такую прививку сейчас вроде очень редко кому ставят. Я и заинтересовалась - а нельзя ли поточнее, что за вакцина, у меня полный набор, мне интересно, которая ваша? Беклемишева подошла ко мне, протянула руку - Ева, будем знакомы. Я ответила, руку пожимая - Есения Легкоступова, старший прапорщик медслужбы в отставке, чумная стража Волховского района Петербургской области. Две другие представились тоже, Петропавловская оказалась Томяна, а Кондратьева - Утельяна. Утельяна и спросила, прививали ли меня вакциной Пандора, и если да, то как оно. А, говорю, да, прививали, не бойтесь, она даже легче энцефалитной, колют тоже под лопатку, и скарификат красивый, кудрявая веточка в рамке над квадратиком, не стыдно в бане показать. Они и разулыбались обе. Я их спрашиваю - и чего это ее вам вдруг? Ева замялась - да не вдруг. Отдел защиты нравственности, ты же понимаешь, что это. Я покивала - ну как не понять. Вся Сенная ваша, и от Рузовской до Бронницкой тоже ваше все, а еще Коломня есть, а то еще Наличная улица, опять же, которая в Гавани, и берег речки Смоленки там же, повидала я их на практике в медучилище, как же. Ну вот, Ева говорит, там и не хочешь, а намотаешь на себя, пока в кутузку тащишь безбилетных-то*. А Томяна вздохнула - а еще, говорит, они кусаются. Я покивала - да, говорю, тогда надо, конечно, раз кусаются. Парвус дело такое, подцепишь, так мало-то не покажется, да и зостер тоже шутить не будет. Вы только потом смотрите не простывайте, ну да вам расскажут все.
Обнялись мы, я им удачи пожелала и легкого труда, они мне тоже, да и к коечкам своим отошли. Тут медсестра пришла - девочки, чумная стража, идите английскую соль* пить. И мы с инокинями пошли к сестринскому посту.
Там стояли уже мерки с разведенным раствором, кроме нас подошло еще шесть мужчин, четверо тоже монахи, а двое светские, но не военные. Выпив свое, мы вернулись в палату, там нас смешочком встретили - ну, говорит одна из молодых, вот вы и представились, понятно, кто с кем вместе лежать будет. Я эту затейницу-то одернула - надеюсь, говорю, лежать из нас никто в итоге не будет, и слово это забудь до выписки, лежат-то, милая, на каталке в коридоре под простыней, вот так.
Тем временем в палату вкатилась тележка, на ней предметные стеклышки, стеклянные трубочки, пробойнички, банка с ватой и бутыль со спиртом, а за ней вошла медсестра: девочки, подходим по одной, подаем пальчики, левая рука, безымянный палец, не боимся, это быстро и не больно. Я в угол-то посмотрела - малАя сидит ни жива, ни мертва. Я поднялась, первая к каталке подошла, руку протянула - девочки, говорю, прощенья прошу, что так вперед лезу, только давайте до завтрака тянуть не будем, кому сегодня завтракать еще можно, а нам четверым после английской соли чем свободней дорога в конце коридора, тем лучше, а то мало ли. Ну, все похихикали, она у всех кровь быстро забрала и увезла тележечку, а мы продолжили знакомиться, хотя понятно было, что еще до вечера разгонят всех по разным боксам. Шутница оказалась учительницей начальных классов женской благотворительной школы при доме призрения в Лесном, и прививали ей ДДТ, так что Нежате была компания. Молчаливая ее сверстница представилась археологом, и прививали ей окопную лихорадку, потому что она переводилась с лабораторной работы на полевую, и улыбалось ей следующее лето провести по пояс в яме. А малАя, которая сидела в углу и капала слезами на коленки себе, была работница на городской очистной, и ей предстояло прививать сначала ДДТ, а на следующий год окопную лихорадку, а потом, если выживет, то собачье бешенство и полный набор кокков, потому как встречи с крысами в коллекторах были обязательным рабочим обстоятельством для них. И это при том, что работу ей это обеспечивало только на пять лет, а после шестнадцати годов ей работу предстояло менять так и так, потому как на городских очистных работают только доростки, взрослому невозможно пролезть везде, где требуется чистка. А что такие вакцины в этом возрасте прививать не положено – так этот вопрос решается на высоких уровнях, потому как больнице тоже очистные в порядке содержать надо, и куда бы они делись, привьют. Этой отвод дадут – так ее за ворота, новую на ее место, и вперед, сначала в больничку на прививку, потом в канализационный люк со скребком и вороточком.
Мы это все послушали, попримолкли... вот, говорю, про что марксистам-то надо орать во все горло, а не плакатами у рестораций махать да в газетах картинки мерзкие на полицию тискать. А Ева вроде и не мне в ответ, а так, в воздух, мерно так и ровно, говорит - статус доростка введен именно затем, чтобы они сами выбирали, дети они или взрослые, работать им и семью кормить или на родителей надеяться. И марксисты на этот счет сказать ничего не могут, поскольку все, что могли, они уже шестьдесят лет назад сказали и сделали. Помолчали мы, потом Ирина с лица позеленела - видать, соль до места добежала - встала, вышла и вернулась через небольшое время, как раз к обходу.
Врач-иммунолог пришла, на нас всех посмотрела, быстро сказала, что по чумной страже отвода никому нет, все молодцы, можно переходить в санкомнату и готовиться к помещению в бокс, вещи собрать в коробки, подписать и отдать сестре на пост. На ДДТ все три барышни тоже молодцы, можно проходить в клизменную и готовиться к процедуре, потом тоже можете переодеваться. Потом строго так оглядела палату по-над листком и спрашивает: девочки, которые на вакцинацию ПаНДоРА, кто из вас Петропавловская? Томяна отозвалась, и доктор ей сказала строго так – придете через неделю, со свежим анализом крови на гемоглобин, сейчас я допуска к прививке не даю. Томяна на товарок посмотрела, они друг другу руками развели, и она осталась сидеть на койке, дожидать конца обхода. Доктор посмотрела в листок еще раз, подтвердила допуск археологу на прививку окопной лихорадки, передала листок сестре, пожелала всем удачи и вышла. Мы с Фотинией бегом побежали в туалет, Серафима подумала и пошла за нами, а когда я вернулась, Томяна уже шла по коридору на выход, передо мной остановилась и пожелала мне удачи.
Тем временем Нежата вернулась из клизменной, красная до ушей, за ней приползла малАя, вся нареванная, учительница, звали ее Урма, пришла после всех и с порога спросила – а завтрак-то будет? Я ей говорю – спокойно, милая, сейчас переоденемся, потом вам киселек дадут черничный, а нам льняное толокно, вот и будет тебе завтрак, а больше сейчас не надо, хорошо не будет. И правда, нас позвали в санкомнату. В санкомнате для нас были положены семь коробок, карандаш, простые белые рубахи и байковые раскидушки. Я стяжку и шаль быстренько сняла, переоделась в рубаху, раскидушку поверх накинула, стянула через низ все, что было, и в коробку сложила, а шаль на руку намотала – шелк же тонкий, поди угадай, сколько его там. Предъявить, так отберут наверняка, а без него будет первые сутки трудно. А потом уж, как в бокс поместят, отбирать не станут, а под кварцевой лампой его подержать - и чистый, микроорганизмы ультрафиолет не любят, он им злой. Повернулась к остальным-то, смотрю – а у Ирины во всю спину картинка выбита, да не простая: пантера в прыжке. Я к ней наклонилась – никак, говорю, тоже воевала? Она мне – точно так, говорит, в разведбатальоне Таманской дивизии, но то дело прошлое и я свое покаяние понесла и прощена. Остальные тоже свое штатское сняли, запаковали, ангельское надели, взялись мы за руки, Ирина прочла «Верую» за нас за всех, а мы беззвучно за ней повторяли, затем обнялись все, попросили друг у друга прощения на всякий случай и пошли в бокс располагаться. Коечки заняли, постели застлали себе и пошли за толокном. Еда-то оно не больно радостная, да остальное сейчас будет точно лишним. Выходя в буфетную, я увидела, как в санкомнату зашли мужчины, и через небольшое время из-за двери стало слышно то же самое «верую» в четыре голоса. Я подумала и взяла себе лишний стакан воды, чтоб внутре оно разбухло получше, авось хоть сколько-то водички удержится в первый день. Оставалось три часа в боксе выждать, пока толокно за кишечник зацепится – и можно вакцину принимать.
Прилегли мы, я Ирину и спрашиваю – извини, говорю, мое любопытство, хочу тебя спросить, как служилая служилую. Она вздохнула так – а что же, говорит, спрашивай, дальше нас-то не уйдет. Слушай, говорю, вот если ты в Таманской дивизии служила, ты же откуда-то из тех краев родом должна быть. Верно, отвечает, астраханская я. Ты же, говорю, старше меня лет на десять, значит, санмероприятия после эпидемии должна была если не глазами видеть, то на слуху застать, как оно было? Она и замолчала. Я думала, вообще отвечать не станет, а она мне, помолчав, в обратку вопрос задала – тебе говорит про нас рассказывать или про турок? Да мне, говорю, все интересно, историю эпидемий нам рассказывали мало и коротко, на Саяне уже, перед первой вакцинацией.
Вздохнула она – ну, слушай, говорит. Похороны-то в воду тут на северах выглядят чистыми, потому что лодку в большую воду снесло, волнами расхлестало, а дальше рыба подчистит. Я вставила – не рыба, говорю, в море крабы в основном, а по омутам и раки. Она мне – неважно, главное, что тело загнить сильно не успеет, прежде чем напитается водой и утонет. И даже если их много, болтаются они какое-то время вполводы, всплывают ненадолго и потом ложатся на дно, и на том и все. А на Каспии и Черном море все иначе. Во-первых, таких плавней, как там, тут у вас даже на Вуоксе нет, там одни плавни как две Вуоксы, а плавней там больше одних, и называются они лиманы. Они и сами-то по лету загнить могут без посторонней помощи, а если их лодками с мертвыми телами забить, представь себе, что будет. Ну как что будет, говорю – смрад будет на десятки вёрст вокруг, рой мух до неба будет, шакалы и степные волки будут… Верно, говорит, и волки, отожравшись на мертвечине, начнут нападать на людей. Фотиния со своей коечки голос подала: как же волки к мертвым в лодки доберутся, они же в воде? Ирина к ней голову повернула – они плавать умеют, и хорошо. А если лодок много, то плыть и не придется. Да, говорю, жуткое дело, и как же справлялись люди с этим? Ну первый раз, - Ирина говорит – за нас турки справились. Послали свою разведку и зажгли лиманы. А как же узнали, что это турецкая разведка, а не, скажем, местные? – Серафима спрашивает. А Ирина говорит – да очень просто узнали. Турки после того границу закрыли. Во как, говорю – а это-то как выяснилось? А контрабандистов русских они постреляли, говорит. То все торговали, и закон им не мешал, а тут ни один не вернулся, следующие ушли и тоже сгинули. А через сколько-то недель они подкинули на заставы сколько-то отрубленных голов, и к каждой привязали официальный указ о закрытии границ, на турецком и русском, мол, мерзкие вы язычники, что ругаются над своими мертвыми, не предавая их ни земле, ни огню. И дел у нас с вами никаких не будет, и человеческих слов вы недостойны, и недостойны ничего, кроме свинца и огня. Так что кроме их разведки некому. Поэтому во время второго поветрия в лодки в моих краях клали большие камни в ноги покойным, чтобы лодки оседали почти по самый борт. Но и этого не хватило, потому что мертвое тело всплывает, когда лодка тонет, и когда их по воде, даже большой, много носит, оказывается скверно. В тот раз черкесы и чеченцы эту беду решили: залили воду нефтью сверху и зажгли, море горело две недели, потом все выгорело, а что не выгорело, то утонуло. А к третьему поветрию уже научились на мертвых глиняные крашеные запястья с заупокойной молитвой оттиснутой надевать, и на грудь класть кресты из глины – и тащить легче, чем камень, и на дно кладет верней. Там и сейчас так делают, но только с моряками и рыбаками, а остальных хоронят в землю и в огонь, по достоинству и чести.
Как раз на этом медсестричка пришла, уже в костюме и маске, с лоточком, а в лоточке шприцы с вакциной. Из-под маски веселым голосом таким – это кто тут у меня в огонь и землю собрался? И воды не дождетесь, не надейтесь, у нас вакцина свежая. Сам укол поганый, под кожу в живот выше пупка, место противное, болючее, да в мыщцу эту вакцину никак нельзя, раньше уже проверяли, абсцессов много и бубоны образуются у многих привитых, саму по себе чумную вакцину можно, а эту никак, зато она пять лет действует, а не год. Уколола она нас, удачи всем пожелала, ангелами назвала – и ушла. Тут Серафима и говорит – а что сейчас будет? Я к ней повернулась на койке-то, я у окна себе место заняла, а она у двери, от меня справа, и спрашиваю – ты первый раз, что ли? Она мне – ну да, вместо покойной сестры из нашей обители, сказали, что надо кого-то Фотинии в пару, я и поехала, собиралась быстро, даже не спросила, чего ждать. А, говорю, ну спрашивать уже поздно, ты молись и смотри, что тебе бог даст, а когда все кончится, доктор придет, анализ крови сделает и если вакцина привилась, то тебе нанесут скарификат красивый, два крылышка, одно как птичье, на самом деле крыло архангела, а второе нетопырье, в знак победы человечес… людской силы и божьего водительства над болезнью. Выговорила последнее еле-еле, чую – язык не слушается. В добрый час, девки, говорю. Потолок надо мной повернулся сначала вправо, потом вверх, и мне открылось небо.

--
*английская соль - сульфат магния, сильное слабительное, в этом случае оно дается, как часть схемы, защищающей от поноса и связанного с ним обезвоживания.
*билет - здесь - патент на занятие проституцией.

@темы: слова и трава

02:16 

Ангельский чин. Марксисты, японский городовой и вакцины от поноса.

Закончили обед, колонна начала движение, нам опять дали микрофон, я его уже и не боялась почти, то есть как-то помнила, что меня три с половиной сотни народу слушает, но поскольку видела я из трех сотен, кроме Нежаты, только кондуктора, ну и спину штурмана, и еще немного водительский локоть и ботинки стрелка, но то не в счет, то смущаться перестала и рассказывала себе как говорилось.
Ну раз ты спросила, почему военные прививаются тем же правилом*, что медики и действительные граждане,то вот тебе еще кусок истории, и начнем опять не с прививок, а с времени сразу после последнего поветрия. Государь с семьей скончался в Тобольске и они были похоронены неопознанными, поэтому год его ждали, и все это время страной управляло учредительное собрание, а через год все сроки ожидания истекли и надо было что-то решать. Ульянов со своими конечно к власти рвался, да кто бы его пустил законным-то порядком. Они бы и на бунт народ подняли, но через год после третьей испанки люди уже хорошо выучили, что на улице горло драть и на груди рубаху рвать для здоровья опасно, так и простыть недолго, поэтому знахарке ребра посчитать или кашлюна в пинки выгнать из общественного места они еще поднимались, а на серьезный бунт, как на демидовских заводах в конце девятнадцатого века - уже нет. Как я уже тебе и говорила, изменилось все в тысяча девятьсот семнадцатом году, и изменилось в одночасье. Понятно, что если захоранивать в воду на лодках и плотах такое количество мертвых людских тел, то ту воду не что что для питья, ее и для мытья нельзя будет брать, не прокипятив. Но это мне сейчас понятно, после медицинского училища и многих лет работы, и тебе, потому как у тебя, как у действительной гражданки, теперь такие вопросы входят в твои гражданские обязанности. А обычным гражданам это можно не знать, вот они и не знали. И в города на реках пришла дизентерия. Разумеется, мысль у врачей пошла обычным путем: вакцинирование и средства обеззараживания. Но довольно быстро выяснилось, что любая вакцина от дизентерии, даже самая гуманная, это все равно две недели постельного режима и диеты, то есть всем поголовно это не привьешь, люди будут сильно против, а те, кто послабее здоровьем, могут и не перенести этого благодеяния. Когда это выяснилось и стало понятно, что этот труд кто-то должен на себя принять, Виссарион обратился к монашеству с просьбой разделить с ним труд и был первым, кто принял эту вакцину. Вслед за ним вакцинированы были монахи крупных монастырей, по четверо от каждого монастыря, затем еще по восемь, все добровольцы. Затем Виссарион долго размышлял и молился - некоторые утверждают, что он написал письмо господу и оставил его в алтаре, и что ему было чудо письменного ответа, в общем, так или иначе, он обратился к Ульянову лично с просьбой о поддержке в восстановлении в гражданских правах малолетних детей, трудящихся на ниве заботы о здоровье общества, вопреки желанию и правилам их преступных и беспутных родителей, и был поддержан. Понятно, что у марксистов был свой расчет, но это доброе дело они сделали. Страна тем временем погружалась в хаос и разрушение. И в октябре семнадцатого года учредительное собрание получило письмо от японского микадо, в котором он выражал соболезнования стране в связи с поразившими ее бедами и предлагал помощь человеческими силами и иными средствами, безвозвратную и безвозмездную, на условии восстановления российского престола и сохранения дружественных и союзнических отношений между Россией и Японией. Учредительное собрание обратилось с просьбой к Константину Александровичу о принятии бремени короны, и на предложение микадо отвечал уже он сам. Коронован он был экстренно, седьмого ноября. А в декабре из Японии прибыл первый поезд с людьми, все они были молодые мужчины, врачи и полицейские, все немного знали русский язык, и все они понимали, что домой им не будет разрешено вернуться никогда, их миссия в России была пожизненной. Также им было запрещено жениться на своих, они обязательно должны были найти себе партию в России. Некоторые предпочли не делать этого, зато усыновили русских сирот и воспитывали их в русском правиле и в православной вере, сами же не крестились. То есть, крестились, но не все.
Эти японцы и начали разрабатывать для России правила - начиная от правил вакцинации, известных нам теперь и заканчивая уголовными и гражданскими уложениями. Терпеливо и тщательно восстанавливая все, что сохранилось в хаосе после трех поветрий и следовавших за ними заболеваний, они воссоздавали крещение и венчание, наречение имен и сватовство, выбор работы и выбор семьи, наречение имени ребенку и похороны. Всего поездов было восемнадцать, и какое-то количество японских миссионеров прибыло другими видами транспорта, в том числе морем и воздухом.
Нежата отобрала у меня микрофон и заговорила, сбивчиво и часто - слушай, но микадо же мог просто захватить Россию всю, как есть, тут же некому было защищаться, почему он так не сделал? почему он просто выбросил тысячи молодых здоровых парней вон в чужую землю, оставив их без дома, без родных, которые их наверняка любили, а не приказал им - идите и вернитесь с трофеями?
Я руку протянула, она выдохнула, микрофон отдала, а сама сидит и у нее из глаз только что молнии не летят - за японцев обиделась. А это, говорю, милая моя, ты и сама понимать должна. Вот ты действительная гражданка, прошла обряд отречения по собственному выбору, значит, было что-то, что тебе мать велела, и что сделать тебе было хуже смерти и позорнее, чем прилюдно заголиться. Было, спрашиваю? - и микрофон ей в нос сую, мол, открой рот и отвечай. Она вздохнула, выдохнула - да, говорит, было. Она мне велела соседских цыплят подрощеных украсть, а наших тощих по счету вместо этих на двор подкинуть. Завистно ей стало, что у соседки цыплята лучше. Ага, говорю, и ты, несмотря что она тебе мать, в зависти ее не поддержала и по ее указке воровать не пошла? Нежата говорит - да, не стала, и не пошла, а когда она меня за это захотела бить, я убежала в церковь и все рассказала. Вот, говорю, для этого слово есть специальное. У благородного сословия оно называется честь, а у нас с тобой - гордость. Вот и у микадо честь тоже была. Потому нападать на умирающего соседа ради поживы он не стал, а что запретил мальчикам своим возвращаться - так это чтобы никто не подумал, что они вредить едут, или, к примеру, шпионить. И пути назад он им не оставил именно затем, чтобы думали прежде чем соглашаться, и согласившись, были новой своей родине детьми, а не поденщиками.
Нежата медленно протянула руку и опять у меня забрала микрофон. То есть, - сказала - русское правило, обряд и обычай был восстановлен людьми, старательными и честными, но очень мало понимающими в том, что они восстанавливают, и все, что теперь Россия есть, у нас есть только потому, что они свою работу выполнили честно и не ожидая за нее ни благодарностей, ни наград? Я забрала микрофон, вздохнула. Да, сказала, так и есть. И от русских они ждали того же, так что сделать лишь бы как и только бы с рук работу сбыть, было неловко и совестно. Тем более, что ждали они такого не от всех, а только от людей военного сословия и тех, кто на себя обязанности перед другими брал добровольно.
Нежата сунулась опять лицом к микрофону - так как же они прививки-то поделили?
А очень просто поделили, отвечала я. Те, которые можно перенести на ногах или прохворав не больше двух дней, стали прививками общегражданского профиля, и их список был представлен государственной думе, на основании его было сделано правило вакцинации для детей, для работающих взрослых и для домашних хозяев и сельчан, с разной стоимостью вакцин и с порядком вакцинации по возрастам. Часть правила вакцинации обязательно к исполнению для родителей, и то, что твоя мать его не выполняла, было для судьи причиной для вынесения решения по суду в твою пользу, когда мать твоя бывшая на тебя в суд подала. Оно потом еще менялось несколько раз, но основное было составлено тогда, ты потом посмотри гражданское уложение, авторы закона все с японскими именами. Программу обязательной вакцинации детей составляет следующий список вакцин: коклюш, дифтерия,столбняк, паротит, полиомиелит, туберкулез, краснуха, корь, инфекционный менингит, вирусный энцефалит, оспа. Есть еще прививка невесты, то есть обязательная женская добрачная прививка, комплексная вакцина от таких заболеваний, как корь, краснуха, пневмококк, самых опасных для плода и матери. Она делается на тот случай, если у невесты или женщины, вошедшей в возраст возможного родительства, родители были не особенно старательные и не вакцинировали ее в детстве.
А те вакцины, после которых период заболевания длится от недели и требует наблюдения врача, были определены в особое правило, включенное в воинскую обязанность, медицинскую обязанность и обязанность действительных граждан, чтобы в случае образование эпидемического очага к заболевшим можно было направить достаточно живой силы, способной этот очаг удержать от распространения и ликвидировать. Понимаешь? мы с тобой - это те люди, которые, случись поветрие, будут помогать врачам и военным. И нас должно быть достаточно на случай любой болезни. Для каждой группы болезней "достаточно" свое. Для дизентерии, для дифтерии и для тифа "достаточно" довольно большое, поэтому этой комплексной вакциной прививаются все действительные граждане, каждый третий монах и монахиня, все учителя школ, гимназий и реальных училищ и все военные. ИсМаиЛ, стафиллококк-малярия-и-лихорадка - в смысле, окопная болезнь - это комплексная прививка для только медработников и военных, гражданский человек ей в нормальных условиях заболеть не может, а какой заболел, тот или сам залез и сам дурак, или вражина злая, и так ему и надо. А архангельская вакцина, которую я вот еду перепрививать, названа по городу Архангельску, где она разрабатывалась. Это комплексная противочумная и противохолерная вакцина, ею вакцинируют только военврачей и медсестер; она обновляется раз в пять лет. Была еще вакцина ПаНДоРА - парвум, он же уреоплазма, невусы инфекционного генеза, оно же вирус папиломы человека, дерматит опоясывающий, он же герпес зостер, и ревматизм. Эта вакцина довольно редкая, использовалась она только во второй половине войны и некоторое время после нее, ею вакцинировали только медработников, работавших в передвижных госпиталях рядом с зонами военных действий. Сейчас она почти не используется, хотя говорят, что эту прививку изредка покупают роллетты и роллоны, но я таких не знаю, и врать не буду.
Вообще же развитие вакцинирования очень сильно способствовало улучшению дел с медициной не только в России, но и в Китае и Японии, а наведенный японскими миссионерами порядок позволил развивать не только медицину как науку, но и общественную жизнь, за счет восстановления здоровья людей, защищенных от болезни как вакцинационными правилами, так и общими укладами и обрядами, в которые, благодаря стараниям всех причастных, вошли самые разные оздоровительные мероприятия. И те из них, которые вам рекомендуют медики и специалисты доврачебной помощи, как программу восстановления после вакцинации, лучше соблюдать, чтобы вакцина лучше действовала и меньше ослабляла здоровье в период формирования антител к болезнетворным микроорганизмам. Тебе вот наверняка скажут, что было бы полезно ходить на танцы - так это не просто так. И ты, уж будь добра, танцуй. После архангельской вакцины рекомендуется месяц поста и питание по схеме Аксиньи Белой. А после противоэнцефалитной прививки нельзя месяц пить кофе и чай и есть шоколад, зато нужно гулять и обязательно качаться на качелях и кататься на каруселях и гигантских шагах*
Нежата опять сунулась в микрофон - а про восстановление после прививки расскажешь?
Расскажут, говорю, врачи в прививочных кабинетах, а теперь господа и дамы песен послушают, а я водички попью. Пока мы пили, только не водичку, а чай, из салона в кокпит свалился некий хмырь в очках и короткой стрижке, крепко пахнущий сапожным дегтем. Есения, говорит, а ответьте-ка мне на вопрос, чем это вам марксисты так не угодили. Вот я, например, марксист, и мне за товарищей по партии обидно. И я хочу разъяснений. Я плечом пожала - да что тут, говорю, разъяснять. Вот можно Вас спросить, Вы вакцинированы ли вообще и если да, то какими вакцинами? Он руками махать начал - да какая, говорит, разница, вакцинирован ли лично я. Вы клевещете на людей, спасших Россию от хаоса. Я мимо него в окно смотрю, а он орет, Нежата сидит, ложкой в чашке мешает, тоже ничего не говорит, а он разоряется и разоряется, наконец, иссяк, вдохнуть решил, смотрю - на нас уже и штурман смотрит, и водитель, и даже стрелок сверху свесился. Не утерпела я, шпильку ввернула. Вот странное же дело, говорю. Сколько на прививки ни каталась, сколько в вакцинационных отделениях ни была - ни разу там ни одного марксиста не видела. Монахов встречала, с монахинями лежала в одной палате сколько раз, военных видала всяких, полицию тоже, отреченных девчонок и мальчишек перевидала без счета, учительницы были, гувернантки из смолянок* , фрейлина двора даже один раз была - а марксистов ни одного. И ни одной. Штурман, смотрю, ухмылку зажевал, а в глазах черти прыгают - да может, говорит, они скромные, не признавались просто. Ага, говорю. Марксисты скромные. Кошки кованые, утки дойные, а марксисты скромные, отродясь так стояло. Смотрю, этот-то, в очках, намылился в салон обратно - вы, говорю, погодите, мил человек, теперь и вы мне ответьте, в чем же вы клевету-то усмотрели. Он развернулся, напыженный такой, подбородок вперед, куда с добром - вы, говорит, обесцениваете вклад людей в общее дело, вы... погоди, говорю, какой вклад? что именно они сделали? вот чтобы руками, чтобы своей силой? Призывать-то кто угодно может, вон и петух зарю призывает, а только приходит она не по его крику, а по божьей воле. Он мне - но вы же сами сказали, что Аксинья эта ваша к Ульянову ходила на прием и просила его о пересмотре политики партии в отношении знахарей и знахарок.
Ах, вот ты о чем, говорю. Ну раз так, то давай тогда я тебе уж дальше-то расскажу, как дело было. Не то чтобы я думала, что тебе это поможет, а вот мужикам послушать будет не вредно. Микрофон только выключите, это я на триста с лишним человек выносить не хочу, дело прошлое и не особо веселое. Когда в десятые и двадцатые годы разрабатывали вакцины, искали не только способ сделать каждую действенной, но и средство сделать любую прививку менее мучительной при той же действенности, и искали способы укрепить тело кто во что горазд. Среди прочих средств использовались и новые: радиация и электричество. Их особенно продвигали марксисты и сочувствующие им доктора. С электричеством-то разобрались быстро, электрофорез вон и до сих пор работает в кабинетах физического лечения, да и не только он. Но испытывали и радиацию. Я вздохнула, помолчала... дальше история становилась совсем кислой, и желания открывать рот и продолжать говорить у меня не было вот ни капельки и ни крошки. Но возчики ждали. Штурман извернулся ужом в кресле и сел к нам лицом, водитель присвистнул и оперся локтем на руль, чтобы тоже видеть нас. Я им покивала - да, долгое время считалось, что все обладавшее такой чудесной энергией, как радиоактивность, должно быть целительным. Разумеется, на свежепривитых испытуемых ее действие тоже проверяли. Первым человеком, первой знахаркой, выступившей против применения радиоактивных материалов в лечении больных, была Аксинья Белая. Разумеется, от нее отмахивались - ну что деревенская баба может понимать в научных методах. Она уперлась и сказала: поскольку через мой двор прошло пять сотен человек и я их всех выхаживала непривитая и ничего со мной не стало, давайте мне курс радиоактивных препаратов, если вы утверждаете что он безвреден, и наблюдайте меня. Лучевая болезнь впервые на ней и была описана в девятнадцатом году. После того как у нее начала трескаться кожа, и высыпались волосы, врач, наблюдавший ее, попытался прекратить эксперимент, но она настояла на том, чтобы он был продолжен, исходя из того, что у нее нет веры врачебной спеси и "если бы" у них никогда не работает, поэтому или он продолжает описания или пусть меняют врача на того, который способен выполнять свою работу. После того, как она перестала есть, к ней лично пришел Петр Николаевич Врангель и потребовал прекратить над собой издеваться, поскольку продолжение наблюдений ничего нового науке не даст, а когда она отказала и ему, он сказал, что останется рядом с ней просто потому, что непорядочно мужчине оставлять женщину в страдании одну. После того, как у нее начались кровотечения, она сказала, что рядом с ней теперь нельзя находиться и собралась уходить из клиники. Он ушел вместе с ней, никто не видел после этого ни ее, ни его. Среди погребальных лодок, отправленных по Луге, их не было. Было это в двадцатом году летом. Разумеется, никто из врачей-марксистов не взял на себя ответственность за эти две смерти, но по результатам случившегося радиацию сейчас используют только для снимков костей и внутренних органов, в диагностических целях. Конечно можно сказать, что и это тоже заслуга марксистов... если язык повернется. Но так или иначе, после этого врачи перестали коситься на лекарок и лекарей и стали их хоть как-то слушать... ну, конечно, неприязнь осталась какая-то, ну так и уклады же разные, кто ж чужой-то поставит выше своего.
Кондуктор подошел, забрал чашки, возчики развернулись в креслах... до питерской окраины оставался час, я дернула Нежату и мы пошли к себе в конец вагона собираться. По дороге нас обхватали руками и пожелали удачи все, мимо кого мы прошли. Нежата сидела с сияющими глазами аж до самой остановки каравана в Девяткино. Оттуда мы двинулись в Ручьи на городском возчике, а из Ручьев конкой до Птичьего рынка, а от туда еще одной до Литейного проспекта, и уж оттуда пешочком до госпиталя доктора Боткина. Пришли в приемный покой затемно, еле дождались дежурную сестру, в карантинной палате оказались уже к ночи, после ужина, ну да оно и лучше, с вакциной-то не каждая еда дружит.

---
*тем же правилом - в смысле, по тому же регламенту
* гигантские шаги - спортивный снаряд типа чего-то среднего между каруселью и тарзанкой
*смолянка - выпускница смольного института

@темы: слова и трава

15:29 

Ангельский чин, дальше. Дорожный разговор.

Убравши две чашки чая с сахаром, бутербродами с сыром и сладким печеньем, я приободрилась и решила, что раз уж начала от аза, надо и дальше говорить во всех деталях, чтобы во-первых, в дороге людей занять, а во-вторых, чтобы Нежате меньше бояться, как в клинику приедем. Нежата тоже выглядела пободрее и ей явно не терпелось слушать дальше, интересно было больше, чем страшно, так что пока план мой работал.
Кондуктор музыку выключил, микрофон нам поставил, вдохнула я, потом выдохнула.... ну вот, говорю, заикнулась я про семнадцатый год, а начать придется чуть заранее, все-таки с седьмого. Седьмой год, как я сказала уже, унес пять жизней из каждых шести в России, не разбирая ни пола, ни возраста. Начатые было карантинные меры замерли по причине отсутствия средств, и прежде всего человеческих, для их проведения, и люди спасали себя, как могли, сами. В первую волну испанки самым действенным средством людям казалась водка, и любой встреченный живой человек, способный стоять на ногах, был наверняка пьян, даже если это был годовалый ребенок. Так было всюду, кроме совсем дальних хуторов в Финляндии, Лифляндии и Курляндии, и части усадеб Малороссии и Петербургского округа, в которых люди благородных сословий, заблаговременно узнав о приближении эпидемии, догадались закрыть ворота и выставить стражу. Поветрие было коротким, неделя или две - и выжившие могут хоронить мертвых. Ну то есть, если хватит сил, то могут. А надо вам сказать, судари и сударыни, а также дамы и господа, что после той трепки, которую задает испанка человеку, такая задача, как выкопать лопатой яму и сложить туда умершего, а потом засыпать яму землей, посильной вовсе не кажется, да и не является, на самом деле, потому что слабость после настоящей испанки некоторым из вас известна в соотношении один к восьми, по самочувствию в первый день после прививки вакцины ПГИ, пневмококк-гепатит-испанка, защищающей вас от трех самых неприятных из легко распространяющихся болезней, отнимающих у человека силы, радость жизни и способность к труду. В нынешнем виде она появилась на свет в тысяча девятьсот тридцать третьем году, и ею завершилась работа по производству гражданских вакцин, прививку которыми любой житель империи может получить по своему желанию за разумную цену. Но давай договорим про седьмой год, тогда много важного случилось. В том году похоронный обряд был изменен так, чтобы людям в любом состоянии оставалась возможность собрать близкого и проводить его в последний путь, а не оставлять мертвое его тело зверям, птицам и насекомым. В том страшном году все имеющиеся рыбачьи и прогулочные лодки были использованы оставшимися в живых для отдания мертвых тел воде и захоронения в океане. После этого водные прогулки и самостоятельный лов рыбы иначе чем с берегов рек и водоемов был надолго прекращен за неимением для этого средств передвижения. Лодки, которые были сделаны за время с восьмого по десятый год, пригодились, к сожалению, в десятом году для тех же целей. К пятнадцатому году, когда гробовое дело было полностью заменено лодочным, прогулки вдвоем на лодке, бывшие способом проявления взаимных симпатий настолько же распространенным, как теперь танцы и прогулки в саду, полностью вышли из обычая, по причинам несовместимости с новым взглядом на приличия и гигиену. Тот же седьмой год дал не проходящую до сих пор в городах моду на женскую вуаль для женщин всех сословий и на кротовки* для мужчин, и сильно изменил привычки одеваться как для благородных людей, так и для простых. К десятому году промышленники* поняли всю опасность и невыгодность появления больных людей в цехах и ввели практику кратковременных отпусков по болезни с сохранением рабочего места без выплат за заболевшими. Эти меры, включая повальное и поголовное пьянство, привели к тому, что в тысяча девятьсот десятом году умерли уже не пять из шести, а всего лишь каждый второй. Но к этому времени испанки уже боялись, причем боялись больше сыпного тифа, который приходил за ней следом, и вокруг поветрий создалось множество самых диких суеверий, люди были готовы любого кашляющего или чихающего человека сжечь вместе с его домом.
Ну, Нежата спросила, - это все понятно, а кто же решил все менять?
Марксисты, - сказала я. Они предложили свою программу защиты населения от болезней. И первым делом потребовали от Думы оплатить разработку вакцин. Но для испытания новых вакцин нужны были живые люди, а подвергаться риску желающих было очень немного, и хотя по монастырям нашлось какое-то количество братьев и сестер, готовых принять на себя этот труд, их было, конечно, недостаточно. И тогда марксисты обратились к Обществу призрения сирот и предложили испытывать вакцины на подопечных Общества. И получили согласие. Разумеется, малолетние дети не были готовы отдать свою жизнь ради блага других людей, ребенку хочется жить и быть счастливым предметно и каждый день, и это привело к повальным бегствам из домов призрения, и появлению множества беспризорных детей на улицах. Но это была только одна беда с детьми. А второй бедой было то, что родители, ослабленные болезнью, посылали детей вместо себя на работу, и хорошо если на достойную. Отцы посылали сыновей воровать и убивать, а матери посылали дочерей продавать свое тело. Те же самые родители, выздоравливая, отказывали детям в самостоятельности и пытались вновь подчинить их семейному укладу. Временами доходило до страшного, но чаще все-таки дети покидали семью и оказывались на улице в возрасте, в котором выжить самостоятельно и легально для ребенка не представляется возможным. Детей было жалко всем, кроме марксистов, но никто не знал, что с этим делать. Учредительное собрание создало статус доростка, позволяющий ребенку частично определяться со своей жизнью самостоятельно, но этого не было достаточно. Полиция устраивала облавы на уличных детей и помещала их в клиники, где им вводили вакцины насильно. Выжившие оправдывались по суду и избегали наказания за воровство, проституцию и бродяжничество, но это были слишком небольшие поблажки и доставались они очень дорогой ценой, поэтому дети убегали из семей, воровали, умирали на улице, но не сдавались полиции и не искали место в доме призрения малолетних. Все изменил пример Петра Курземова, мальчика из ленской губернии, которого мы теперь знаем, как владыку Виссариона, первого действительного гражданина России. Он, убежав из семьи, пришел пешком в монастырь и пять дней стоял на коленях на пороге храма, пока не был выслушан, а затем провел на коленях еще двенадцать суток, умоляя постричь его в монахи и тем отречь от семьи и отцовской воли, чтобы не вовлекаться по настоянию отца в грех воровства. Он же, по достижении совершеннолетия, начал борьбу за статус действительного гражданина, позволяющий ребенку в любом возрасте, на основании руководства свыше, отделить дурное от доброго и отказаться участвовать в распространении и продлении семейной скверны, в которой живет семья, заменив руководство родительское, негодное, на руководство Отечества и царя. В десять лет Виссарион испросил благословения настоятеля, получил его и ушел в город в клинику, где добровольно принял все образцы новых вакцин, и с божьей помощью преодолел все болезни, от которых эти вакцины должны были защищать людей. О том есть книга "Дневник монаха", она переиздается постоянно и ее можно приобрести в каждой клинике в инфекционном отделения и в каждом прививочном кабинете. Он же в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, будучи девятнадцати лет от роду и девять лет в постриге, разработал процедуру отречения в настоящем ее виде, и перечислил все обязанности и права действительного гражданина, среди которых полный список принятых прививок стоит на втором месте, потому что скверна телесная в виде поветрий следует за скверной духовной и сопровождается грязью телесной так же явно, как грязью помыслов. Он и сейчас жив, и хотя считается человеком тяжелого нрава, до сих пор берет под опеку отреченных и защищает их в судебных тяжбах, давая себе труд отвечать на все письма и направлять прошения в земские суды, и может даже озаботиться личным присутствием на заседании.
Нежата хихикнула - да, в газете писали в прошлом году, что он клюкой побил заседателя и двух присяжных в Екатеринбурге... Но это ты все про историю, а про прививки что же?
Так эта история, - сказала я - и есть то, без чего прививок бы не было. Вот мы с тобой сейчас все еще говорим про тысяча девятьсот десятый, ну пусть одиннадцатый, год. Поветрие прошло и схлынуло, опять оставив после себя мертвые тела, еле ползающих от слабости живых, запертые изнутри усадьбы с напуганными господами и вымершие деревни и села, а в городах обозленных марксистов и хмурых купцов, женщин в вуалях и мужчин с повязанными платками или кротовками лицами. К этому времени врачи уже начали и продолжали свою войну с болезнью и человеческой глупостью, ее питающей. Их цеховая спесь, временами оправданная, а временами ничем не подкрепленная, кроме ее же самой, подверглась серьезнейшему испытанию в виде конкуренции с лекарями и знахарями, которые тогда не были организованы, как теперь, в институт доврачебной помощи населению, и тем более не владели какими-то общими для всех знаниями, а потому вредили не реже, чем помогали. Кроме того, каждый знахарь и каждая знахарка работали под собственную ответственность, если это так вообще можно назвать, и ни их товарищи по цеху, ни кто другой никак не могли повлиять на их решения. А вот они на умы влияли, и очень сильно, причем не только в сельской местности, куда врачи ехали работать мало и неохотно, но и в городе, особенно среди малоимущих, не имеющих денег на оплату визита к врачу и желания доверяться благотворительной земской больнице, в которой примерно тот же риск смерти сопровождался еще и отрывом от родных стен. И влияли они на умы самым прискорбным образом, побуждая людей поститься, отнимая у себя последние силы, и бормотать чушь вместо молитв, вместо того, чтобы мыться и содержать в чистоте дом, заниматься физическими упражнениями и дышать свежим воздухом. Это уже не говоря про то, что они давали вместо лекарственных средств и лечебных сборов.
Нежата посунулась вперед и в микрофон сказала - так их же, таких-то знахарей, должны были гонять вилами за это вот все, как же к ним ходили-то?
Я вздохнула - да вот ходили... в лотерею люди играют же. И, платя за билеты по рублю, надеются на выигрыш дом купить, а тут жизнь, возможность дышать и смотреть на свет, и не за такое уцепишься. Марксисты, тем временем, развивали свою деятельность, и пошли "в народ", то есть, начали ездить в зараженные местности, особенно те из них, кто переболели и выжили. Люди тогда не знали о том, что у испанки много лиц, и считали, что она, как и любое другое поветрие, опасна человеку только до первой встречи с ней. До создания комплексной вакцины оставалось еще больше пятнадцати лет. И те марксисты, которые приезжали в села и деревни, настраивали народ против всех целителей и знахарей без разбора. В результате их речей и призывов люди поднимали целителей на вилы и принуждали покидать поселения. Так и вышло, что теперь любой специалист доврачебной помощи, лекарь или лекарка, живут рядом с селом, но не в селе, а если в городе, то в отдельном доме или флигеле, но никак не вместе с другими жильцами. Сложившийся уклад позволил встретить поветрие тысяча девятьсот пятнадцатого года хотя бы в какой-то готовности, и несмотря на то, что оно по разрушительной силе было равно с тем, что упало на Россию в седьмом году, если не сильнее, жизней оно унесло в три раза меньше, чем могло бы и в два раза меньше, чем первое поветрие, седьмого года, то есть не более чем двоих из каждых пяти. Но оно было самым печальным из всех бывших, потому что именно оно унесло жизнь государя, государыни и всех их детей одновременно, погибли и великие княжны и цесаревич, и свита. Это случилось в Тобольске, куда император направился с благотворительным визитом. В Тобольск они прибыли уже больные, и город был третьи сутки охвачен поветрием, так что помочь им было некому, и даже узнать их среди умерших никто не озадачился, и поэтому Николай Второй с супругой и детьми захоронены в океане, вместе с другими жертвами поветрия.
Ага, сказала Нежата, а со знахарями-то что было? И как из них лекарей сделали?
Ну как, сказала я. Марксисты-то и нынешние мастера поговорить про равенство, хотя после войны они и попримолкли, чтоб дураками не выглядеть, а тогдашние были горлопаны что надо, высшего качества. Но кроме как горло драть и призывать развешать на фонарях всех, кто с ними не согласен, и требовать от других дать своих денег на то, чего им хочется иметь просто так, или своего времени на то, чтобы все было как им нравится, толку-то от них как от петуха на дворе: только что горло дерет, да яйца портит, а без него все куда тише и толковее, но марксист - не петух, с плетня не сопнешь. Так что к началу третьего поветрия народ они накрутили против знахарей так, что те по лесным заимкам попрятались и в села носу не казали. Но когда поветрие началось, за ними же в леса пришли, причем в леса шли чуть не всем селом и с кем-то из городских горлопанов во главе.
Нежата опять к микрофону наклонилась: Ена, не поняла я. То есть, и людей лечить знахарь не моги, и болезнь отогнать изволь, потому что должен, так, что ли?
Ну да, говорю я ей, марксисты же, они и теперь такие.
Ну хорошо, Нежата спрашивает - а делать-то что им было?
А это, говорю, марксистов не заботило, им надо было чтобы им сделали как им хочется, а кто, как и какой ценою - то забота не их. Купцов и промышленников заставили за вакцины заплатить? заставили. Монахов и малолетних детей заставили те вакцины принять? заставили. Благородное сословие заставили занять рабочие места, пустующие из-за поветрий? заставили. Земства принудили завести прививочные кабинеты? принудили. Сельчан и рабочих накрутили против знахарей? накрутили. Знахари разбежались, вот и их принуждать пошли. Но нашлась женщина, которая их переломила. Аксинья Белая ее звали, и жила она тут, в Петербургском округе, около Луги где-то. Когда поветрие пришло и за ней пришли, она успела прежде них, всех заболевших на свой двор забрала и кумачовые ленточки на забор вывесила. К ней идут, а она уже внутри, свою карантинную зону сделала, вот так. Заболевших она поила клюквенным морсом, кормила льняным и овсяным толокном и медом, и так многих спасла, умерло у ней из всех лежавших не больше пяти, а через руки прошло несколько сотен. После того она поехала в Петербург, нашла Ульянова и потребовала, чтобы его последователи или принимали деятельное участие в жизни заболевших, или прекратили агитацию против тех немногих, кто способен если не исцелить, то хотя бы облегчить страдания людей. И марксисты переменили программу в отношении целителей, потребовав от медицинского сообщества принять во внимание народную традицию излечения и родовспоможения, а также ухода за больными, и обеспечив народных лекарей общим для всех минимальным набором медицинских знаний.
Так получилось, что знахари начали одновременно учиться лечебному делу и ухаживать за вакцинированными, помогая им по мере сил преодолеть привитое им с вакциной заболевание. Их замечания и наблюдения были собраны сначала в ежегодный журнал, а к двадцать четвертому году - и в книгу. За эти девять лет прививки разделились на два разных правила. Одно из них - общегражданское, и по нему прививались до войны и после все желающие, за свои деньги. Это правило позволяет избежать заболеваний, мешающих жить и работать отдельному человеку, но не убивающих заболевшего. Да, переболев, не все могут жить так же хорошо, как жили до заболевания, но переболеть и умереть - это разные вещи. Второе правило - избранное, по нему прививаются действительные граждане, военные и медики.
Нежата опять сунулась в микрофон: Ена, а военные-то почему?
Но ответить я не успела, вошел кондуктор и сказал - барышни, извольте обедать, караван приехал в Дубровку, у нас час.
На обед подали разводной* бульон, белые сухарики, паштет и рис. И чай с конфетами.
---
*кротовка - маска, закрывающая нос и рот, из шкурок крота, используется один сезон, после чего сжигается
*промышленник - владелец производства
*разводной - растворимый из концентрата

@темы: слова и трава

Осколки смысла

главная