Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:44 

Драники

Поля и луговину уже присыпало, река вроде стала, земля уснула и одеялом накрылась - где снежком, где ледком, а где и просто палым листом с жухлой травой пополам, и я собралась до села, проведать Петру с детьми. С утра в доме все намыла-прибрала, пока первые дрова горели, со вторых сготовила-поела, пошла в кут, в щели порылась и вытащила зимнее. Кожушок-то, ясное дело, в сенях висит, много ему чести в щели место занимать, толстый он, на полщели разлезется. А по полкам под крючками лежит то, без чего на улице зимой делать нечего: егерское*, гамашки* валяные, вандошки* фланелевые, стяжки льняные плотные... ну и в общем, летнее на полки ушло, зимнее с полок повылезло, на коробе на одеяле лежит, я над ним стою и размышляю, что надевать. И тут на крыльце топ-топ, в сенях тук-тук... я из кута-то вышла и дверь за собой прикрыла, мало ли кто идет, зачем бельем светить. А и верно незачем, их благонадежность пожаловали. Здравствуй, говорит, Есения Саяновна, по делу я к тебе. Ну, отвечаю, и ты здравствуй, Донат Мирович, с порога дело-то изложишь или мне чайничек погреть? Он поморщился, головой помотал - да не надо, говорит, не беспокойся, я сейчас пойду за лошадью, а потом верхом на станцию за возчиком, ответчицу в суд доставлять. Я за окно глянула - вот так номер, говорю, это кто ж набедокурил-то? А он рукой махнул - да ты вряд ли и знаешь, дело семейное, мать отреченной дочери с нее по суду чего-то хочет. А, говорю - недавно отрекалась дочь-то? Да летом, говорит, по документам судя, и так, знаешь, времени-то даром не теряла, работает уже, причем не где попало, а курьером при телеграфе, и живет при станции, сама нанимает жилье, доход чистый, я проверял... да от чистого дохода-то кусок отсудить, сама же понимаешь, проще. Я помолчала, так повертела услышанное, этак покрутила в голове... слушай, говорю, но это ж если она с отреченной хочет алиментные выплаты как родитель, она ж должна родительство по закону устанавливать? и значит может быть по ходу установления уличена бывшей дочерью... дочерью ведь, да? в чем-то, за что ей могут не алиментные выплаты, а высылку устроить, куда Макар телят не гонял? А урядник только рукой махнул - ну Ена, ну взрослая тетка, ну когда кто из отреченных ходил свидетелей в свою пользу собирал? вас же на куски режь - вы молчать будете. И что самое с вами пакостное - молчание ваше хуже ссылки оборачивается. Каленым железом клеймит. Так что присудят ей выплаты скорее всего, а зима, а жить на что, а есть, а одеваться... на курьерское-то жалованье не особо разбежишься.
Да, говорю, скорее всего так и будет. Так и ко мне-то у тебя чего было? Он говорит - да в суде завтра посидеть, жалко ее. Может, если земство увидит, что хоть один человек за отреченной пришел, так хоть глаза на нее подымут, а не подпишут исковое требование, не глядя. Так что я за тобой завтра заеду, а ты мне уже ответишь, согласна или нет, с шоссейки-то крюк небольшой. Ага, говорю, до завтра, Донат Мирович. Дверь за ним закрыла и стою, настроение хуже некуда, потому что понимаю, что говорил он про летнюю подлетку, что с попом у меня после грозы ночевала, и выходит, что пропала девка, по всем статьям пропала. И рада б я того не знать, да раззнать уж не получится. Так что одевалась я уже не очень думая, и к Петре пришла в настроении не праздничном вовсе. А Петра - это, к слову сказать, та еще цирковая гастроль. Я в жизни не видела тетки с настолько кривыми руками. Вечно у нее дома чудом не хлев, беспорядок само собой, но при ее хозяйствовании должен бы быть хлев - а вот нет. Дети точно так же чудом не голодные и чудом не брошены, посмотришь на все это счастье - и хочется с руками влезть, да только если влезешь, на шею ведь сядет и ножки свесит. И муж вечно в отъезде. Дети-то отмужние, тут вопросов нет, а остальное... отворотясь не наглядеться. И я им вроде и не крестная, да только невозможно же совсем без пригляда оставить. Вот и захожу. Как снег ляжет, захожу, то с берестяным шершавчиком для малой, то с неваляшкой для старшей, то с крючком и нитками - если мамка безрукая, мож хоть у детей руки на место приткнуты. Потом как снег стает, опять зайду - грабельки детские наладить за зиму, да совочек из ложки доеденной смастерить много ума не надо, а в зиму время есть, то с семенами - ну не то чтобы дельными, но и не бездельными, такое... не бабье, но около: то петрушка кучерявая, то лук-резунец, то зоря, то щавель... детки покопаются, все огород пригляжен, на саму-то Петру надежды в этом деле никакой, она только картохи и садит. Зато много. А остальное муж привозит... ну или не привозит. Потом как ягоды пойдут, опять захожу, землянички занести, или черники, или морошки - как случится. Ну и потом осенью, или грибов занесу, или орехов свежих, а когда и рыбы с реки.
И вот прихожу это я к ней, а она, смотри-ка, сидит, на ведро картохи с тоской уставившись. Здравствуй, говорю, чем же это картошка тебе так не глянулась, что ты на нее смотришь как солдат на вошь? И ты здравствуй, говорит, да вот варили вчера, жарили позавчера, третьего дня пекли, что еще с ней делать, уже и не придумаю. Я как в сподней стояла, так и к полу прилипла от удивления - ну как, говорю, протрясенка*, слоенка со сметаной, драники... Петра и расцвела: о, говорит и правда, драники же! давай делать! Ну я ж говорю - руку ей дай, так вмиг на шею сядет. Получается, что вроде как я сама вызвалась, так и отказываться неловко уже. Вот потому я ней чаще четырех раз в год и не захожу. А девки у нее славные, совсем не заходить невозможно, тепло от них и весело. Ну делать нечего, взяла ножик, начистила картохи дюжину, терка-то где у тебя, говорю? она рукой машет - а где-то, не знаю. Ой, ну что ты будешь делать. Нашла терку, картоху тру... яйца-то есть у тебя, спрашиваю - она - да, как раз два оставалось. И муки ложки три. Ну на драники-то нормально, а так поесть... а дети же... все-таки не тетка, а горе луковое. Вздохнула я, терку взяла, начала картошку тереть, а она мне - ты чего не в настроении? Ну и что тут ответишь? Не говорить же - потому что ты неуковыря и каждый к тебе поход это позоруха на три дня... вздохнула я - и про утреннее явление урядника рассказала. Петра меня выслушала, задумчиво водя пальцем по столу... так, говорит, то есть ты хочешь сказать, что только потому что за девочку некому вступиться, и все это прекрасно знают, закон одобрит это... это... Я, прямо с ложкой в руке, плечом пожала, продолжая вымешивать тесто: а что закон? закон что дышло, как повернули, так и вышло. Петра на меня задумчиво так глянула, как вовсе из далекого далека - ага, говорит. Ну ты пока жарь. А я пошла.
Вот так оно к ней в гости ходить, и каждый раз вот так. Ну, что делать, достала сковородку, помыла, огонь подняла, стала жарить, чайник сразу в печку сунула, чтоб грелся - как раз как дожарю, закипеть должно. И куда ж, думаю, она усвистала? Ну да ладно, как раз к столу должна подойти, может, детей искать пошла. И тут слышу - било* запело, да звонко так, сплошным боем. За звоном топот стал по улице, видно, кто-то выскочил-побежал, потом еще, еще а било все поет... гляжу - у меня и тесто кончилось почти, осталось ложки полторы, а драники все уже пожарены и в миске лежат. А тут и звон с топотом стихли, улица пустая. Ну, думаю, наверное тоже схожу, послушаю, что у сельских стряслось такое, может и до меня оно тоже касается. Миску с драниками накрыла, на припечек поставила, чтоб не очень стыли, шальку обратно навернула, кожух накинула и пошла. Прихожу к лабазу - а там уже сельские со всей мочи сварятся, глядишь, через пол-дольки* таким макаром и до драки дойдет. Ну я встала поодаль и слушаю. А у них там кипит, аж через край плещет, уже и матерком беседа расцвела, и вот-вот выяснять начнут, кто кому под забор сходил, и чью маму всем селом любили... Хороша каша, думаю, кто и заварил только. Гляжу в самую середку-то - а там стоит Петра, спокойно на вид стоит, и ехидно так улыбается, если ее хорошо не знать, и не догадаешься, что страшно ей до обморока. И в ответ на каждые пять слов у нее находится одно, и такое, что всех пяти стоит. Ну, думаю, влезать сейчас звать ее домой - это всю музыку ей портить, подожду. А заодно послушаю, может, пойму, как она так ухитрилась всему селу одним махом соли на нежное насыпать.
И слышу я... ох, знакомое слышу, вот с Саян, с электростанции, и знакомое, и сколько знаю, столько бы и не слышала. Голос вроде мужской, а все равно какой-то бабий, и слова знакомые до оскомины - мол, что отреченные изверги рода человеческого, и если они от родителей отказываются, то все, что с ними потом случается, им перенести справедливо и правильно, потому что это им кара за жестоковыйность и гордыню, и оттого помощи от людей отреченным не положено. Ну мне-то что, не в лицо - и ладно, а хоть бы и в лицо, столько раз слыхала, что привыкла, да и что со мной случиться такое может, чего я не переживу, кроме смерти, а она никого не минет, всех возьмет, не правой рукой, так левой. Петра на сказавшего посмотрела и так, в усмешечку, говорит - а от отреченных помощь брать даром при этом у тебя нигде не свербит, а, Нил? Он и словами подавился. Потому как о прошлом годе на речке поясницу отморозил так, что месяц разогнуться не мог, и я к нему со своих выселок через день пешком ходила, потому как ему самому и до сеней дойти было за подвиг. А Петра продолжает: и я даже не про Есению сейчас, хотя уж с кем вы, сельские, допрыгались дальше некуда, так это с ней. Видано ли дело: общинным хлебом и то ей кланяться приходится, долю-то свою она так и не спросила, а все потому, что за двадцать лет вы, соседи дорогие, так и не удосужились к ней по человечески подойти, а теперь и хотели бы, да никак, не будет ее доброй воли - и разговора нет. И притом в селе те семьи, кто ей не обязан, причем по крупному, можно по пальцам перечесть, и одной руки хватит, это на сотню-то дворов. А случись с ней что - и сядем горе горевать, не хуже Углей, фельдшера-то нам не положено, не станционные мы. Тишина установилась у лабаза такая, что я подумала-подумала - и за коновязь отошла, она бурая, как мой кожушок, авось не сразу приметят, будет минутка убраться с глаз, от их внимания я добра не жду, хоть полжизни рядом с ними прожила. Из сельских кто-то вякнул - а кроме нее тут отреченных и нет никого. Петра руки в бока уперла, вперед подалась - смешная, сама ростом с синицу, тощая и прядки из косы в стороны торчат, а говорит серьезное, попробуй не учти, вот тебе и неуковыря, вот и растрепа - натуральный командир, только в броднях и жилетке меховой, лоскутками от полушалка крытой, поверх егерского, а не в военной форме. Не была б я на фронте - и не признала бы... Эй, говорит, это кто там голос подал, умный такой? давай вместе считать, раз сам не умеешь. Паромом пользуешься? Не ерзай, все пользуются. И все знают, что паром во всякую погоду по реке туда и назад идет без задержек, и паромщик работает без помощников, потому что ни один из вас, мать вашу, людей, за рубль в одну сторону задницу свою мочить и шкурой рисковать в грозу как-то не рвется, а на ту сторону - а потом и домой - все хотят. Саперов со станции ветровалы разбирать вызывали? вызывали! из пятерых, кто в бригаде работает, двое бессемейных сирот и трое отреченных. И заметьте, они сами приехали, со своим инструментом, и у вас, нормальных людей, даже хлебом не одолжились, ели свое, и спали в лесу. И платило им не общество, а дорожное товарищество, а сельским после тех бурь все походы по грибы и прочее обошлись даром, потому как вы даже спасибо не почесались произнести, они так и уехали. Почту вам во всякую погоду кто носит? Включая товарные альбомы* и все ваши чашки-ложки-полотенца? Нормальная женщина пошла бы на такую работу? Пятерых, смотри-ка, насчитали, не задумываясь, и причем хоть бы одна живая душа из вас почесалась спасибо им сказать за их работу. И девочка эта, Нежата, не на заправку пошла хвостом крутить, и не на шоссейку с пряниками* встала, а нанялась курьером при телеграфе, ты хоть представляешь, что это - со срочными депешами кататься на десятипудовом почтовом мотоцикле в любое время суток и всякую погоду, а она на деле и из подлеток не вышла, а считай, по отречению выведена?
Смотрю, народ скис, замолк и начал как-то хохлиться. Не, думаю, не будет толку от этой проповеди, и надо ее отсюда забирать, пока и правда не побили, а то если побьют, да всем селом, ей и девчонок будет не обиходить, а мне завтра в земство с урядником, так что и помочь не смогу. Вышла из-за коновязи - Петра, говорю, тебя дочери ищут, идем уже. Взяла ее за руку - чую, рука ледяная, не теплее снега. Простыла же наверняка, она ж некрупная, ее насквозь продувает за четверть дольки, а она еще и выскочила считай в одном белье, хоть и зимнем. Вот еще не было печали, с простудой ее возиться, перед завтрашними-то хлопотами...
----------------------
*егерское - шерстяной вязаный комплект, состоящий из... ну мы бы сказали - рейтуз и шерстяной вязаной футболки-лонгслива, наверное, в общем, что-то типа термобелья. Егерское - это название всего типа такого белья.
* гамаши - войлочные, реже кожаные, накладки на ботинки, позволяющие сохранить чулок или брючину сухой даже в не очень дружественную погоду.
*вандошки - сильно русиицированное "фундоси", японский вариант нижнего белья, причем покрой его при русификации практически не пострадал, в отличие от названия
*протрясенка - сильно разваренная картошка, смешанная путем "протряхивания" - весьма небрежного перемешивания - со шкварками, жареным луком и, если есть, мелкими кусочками мяса. Весьма приблизительный аналог кулеша, распространенного деревенского и походного второго блюда.
*било - металлическая полоса, или лист, в какой деревне что, использующийся для срочного сбора всех, кто слышит звук била, к общественному месту, в котором оно находится - как правило, таким местом бывает или лабаз. Летом било могут перевешивать к овину.
*долька - малая доля, примерно 45 минут, в отличие от большой, трехчасовой, доли. Пол-дольки, соответственно, чуть больше двадцати минут.
*товарный альбом - каталог товаров, приобретаемых на заказ с доставкой по почте или спецтранспортом, у определенной торговой компании. Мы с вами их знаем, как каталоги
*на шоссейку с пряниками - имеется в виду, что при дороге кормится много людей, предлагающий товары первой необходимости и готовую еду "дорожным", но те виды товаров, изготовление которых требует вложения времени и сил, предлагают именно как товар, с которого кормится продавец (он же и производитель) и/или его семья, а пряники и прочие сласти - это тот тип товаров, который предлагают молодые женщины, и это предложение включает в себя готовность составить возчику, особенно длинному, компанию на несколько дней в дороге, и подразумевает платные интимные услуги, которые возчикам предлагать выгодно.

...продолжение следует...

@темы: слова и трава

01:42 

Мухомор.

Молодцов через день и правда зашел, и зашел основательно, в шесть ног, две свои и четыре лошадиные. Сам шел пешком, а на спине лошади вез переметную сумку размерами на четыре полных сидора, втащил ее в сени и мне постучал - открывай, говорит, подпол, и оба ларя, не менжуясь*, и давай быстренько оборачиваться, а то простынешь, не май на дворе. И немедля насовал мне полны руки мешков-горшков - мука, явно осеннего помола, крупа разная, вся с нашей мельницы, я наши мешки знаю, сало нутряное, сало провесное, два окорока в шкуре, гусиный жир, лука десяток связок и одна чеснока, и связка кореньев хрена.
А мне не то что спросить или возразить, мне и удивиться было некогда, я только успевала все это из рук у него брать и выставлять на ступеньку горни, а потом как посмотрела на эту ярмарку, а после на него, так сама посреди этого всего и села. Он плечом пожал, улыбнулся - что ты из города возишь, я видел, соваться не стал, а без чего обходишься, сам догадался - так вот, хватит уже. Все все поняли давным-давно, и ты уже пойми - не одна живешь, среди людей. Я и руками развела - ну сам ты посуди, говорю, какое "среди", когда мне до вас, а и вам до меня полдня пешком., и из села ко мне идут только когда сильно прижмет, а мне в село с ноги и того реже. А он в ответ даже бровью не повел - ну, говорит, и что с того? Главное, что мы знаем, что если припрет - есть к кому прийти, и ты знай, что если что - тебе тоже есть куда постучаться. Что тебя ни бедой не взять, ни нуждой не нагнуть, ты уже показала, что работы ты не боишься, все и так уже поняли, что там, где нормальный человек назад пятится, ты вперед идешь, да не просто так, а с усмешечкой, тоже уже только кони не изучили, да и в конях я на этот счет что-то не уверен. Уже все, Ена, можно уже и по простому, по человечески. Я подумала, слова собрала - не, Свальдр, говорю, по человечески не получится, слишком долго было так, так теперь и останется, я привыкла - и вы теперь привыкайте, ваша очередь. А мне переучиваться поздно. Следующая придет - авось, сразу поладите, а меня уж терпите какая есть, кривое дерево не распрямить, как нагнулось, так и растет, да и долго ли осталось. Нет у меня для вас другой меня. Да и для меня самой нету. А за гостинцы спасибо, и дай тебе бог ко мне заходить всегда без нужды, ну или хотя бы без своей нужды.
Он тоже помолчал, голову наклонил... ну, сказал, как знаешь. Но ежели что понадобится - не поленись сказать. И кстати, это не гостинцы, а твоя доля от общинного хлеба и прочего, ты же на жатву всегда у поля, и не пустая - и скатки у тебя прокипячены, и корпия чистая, и жгуты льняные, и лубки... общество ждало-ждало, что ты придешь за своей долей сама - а вот, не дождались мы, об этом годе я сам к тебе все завез, видимо, и дальше так придется, раз ты за столько лет ни разу свою долю не востребовала. Я в ответ только руками развела. Привезешь, говорю, хорошо, не привезешь - не беда, лес рядом, я с него живу, а если что, в город рейсы теперь и зимой есть, не пропаду. Он усмехнулся - да понял я, говорит, все понял. Хороших святок тебе. Вышел и двери за собой закрыл, в окошко мне рукой помахал и домой направился. А я осталась, разбирать нежданный запас. И как-то так набегалась неудачно, из дома в сени, из сеней в дом, из горней в сподню и из сподней в подвал, что ночью места себе найти не могла. То жарко, то холодно, то сушит, то мутит, то одно, то другое... в итоге проснулась, прислушалась до себя... а это мне шею продуло, да причем в два приема, завчера на тракторе пока катились, а сегодня в сенях да в подвале. Вот оно и отозвалось, да так отозвалось, не иначе, Огнея, зимовеева сестра, из своей руки по шее меня приложила - и за дело приложила: в зазимье из дому выходя, голову-то покрывать следует, а не на раскидушку с шалью надеяться. Вот и будет мне теперь наука... если выживу.
Ну, делать нечего, накинула шаль на рубашку и пошла в сенцы, за склянкой с мазью на мухоморных шкурках. И пока мазала шею себе, спросонков-то, попала себе не то по лицу, не то прямо по губам, и не почуяла. Только поняла, что попустило вроде - и опять спать упала. А проснулась, голову подняла... ой, светы ясны, лучше бы не просыпалась совсем. В глазах пестро, все рябит, весь мир поет, звучит и пахнет, и каждая сквозинка и любая пылинка до кожи докоснуться норовит, да не просто так, а с намеком, и от каждого такого намека меня то, как девку нецелованную, в дрожь кидает, то морозом по коже дерет, то дыхание перехватывает. Подумала я, чем получилось - и не стала вставать. Думаю, в кои веки день в куте провести не великая беда, тем более с ночи топлено, а отлежусь, может и встану снова протопить. Положила голову обратно на заголовье - опять не то: сенник под доской пахнет, да не просто так, а каждая травинка на свой лад, и между собой они беседуют, когда мирно, а когда и не очень, ветер за окном поет, трава ему подпевает, в печке пепел дышит, в стене бревна на зиму укладываются, вздыхают, в подполе земля видит сны про осень и урожай, и про лес, что на месте дома рос, пока дома не было... в общем, весь мир мне в голову ломится, у меня согласия не спросив. Тут-то я и вспомнила, что ночью пальцами в мази за лицо хваталась. Ну да что уж делать теперь, смывать поздно, сплевывать тоже. Встала, попыталась стяжку надеть, оставила эту затею, полосой перевязалась, чтобы складками сорочки где не надо не терло, сорочку накинула, взялась юбку надеть... пальцы не слушаются, в гашнике запутались, дыхание перехватывает, голова кругом, и в глазах колеса пестрые прозрачные. Кой-как в одну руку стянула гашник-то, и обратно в короб упала, да неудачно так, наискосок, головой мимо заголовья и пятки наружу торчат. Оно конечно в общем и неважно, где там они торчат, я в доме одна, сама наварила себе кашу, самой и расхлебывать, да только дурой себя чувствовать и на один с собой неловко. В общем, упала и лежу, гашник в руке, сама наискось короба - зайдет кто, картина будет знатная, что хошь, то и думай. Вот и зачем только засыпала, спрашивается, нет бы дурь сразу по свежему выбегать и потом уже спать, чуяла же что попустило, можно было например пол намыть или хотя бы подмести, можно было полешки, что у печки лежат, на лучину распустить а с утра других принести, можно было золу из печки... хотя нет, работу, которая требует тщания и прилежности, лучше оставить на другое время, а с ночи да по дурной голове делать надо то, что и кривой рукой хорошо делается, была бы удаль и дурь при себе. Они и были, да я их заспала, и теперь они целиком в кровь ушли и в ней бродят. И что остается? только дышать и ждать, пока перейдет. Перейти-то оно конечно перейдет, да только когда схлынет, за ней останется такое, что лучше бы завтра у сельских до меня никаких дел не нашлось, крапива по сравнению со мной завтрашней будет, считай, лебяжьим пухом. Но до завтра еще дожить надо, а я пока тут через всю постель наискосок лежу, гашник от юбки в кулаке зажат, и важных дел у меня сейчас два: дышать и не шевелиться. Ну я и дышу, и не шевелюсь, колеса в глазах крутятся, звуки в уши лезут, кожу то огнем возьмет, то ветром, и все тело то по доскам короба чуть не лужей растекается, а то в комок собирается и так застывает. И это я еще не шевелюсь, шевелилась бы - хуже бы было. В общем, лежу таким манером и думаю, это ж сколько еще продолжаться будет. Оно конечно не головные боли, да с ими хоть ясней: погода подойдет - вот оно и избавление, а тут... сама наделала, сама и думай, а нечем. А зимний день короткий, сумерки уже, надо бы встать протопить, а пока никак. И слышу я по полу шаг, и вроде неслышный, а тяжелый - каждая доска прогибается, да ни одна не возразит. Крыльцо не скрипнуло, в сенях доски не вздохнули, дверь вообще не открывалась вроде, а шаг есть, и хотела бы сказать, что помстилось и пройдет, да при всем желании не выйдет... кого ж несет-то сюда так вовремя, кому ж так неймется-то. А дверь и правда не открывалась, однако шаг все ближе, и хоть ступает мой гость мягко, однако шаг у него такой, что была бы я в себе - меня бы оторопь взяла, а так мне не до того, я дышу и не шевелюсь лишнего, и беспокоиться мне нечем. Вот он горню прошел, вот мимо клети идет, вот в кут заходит... ах, вот оно что. Черный пожаловал. Ну да, все верно, все правильно, кому ко мне сейчас и быть, кроме него. Мухоморные шкурки же не только от шейного и прочих прострелов пользуют, и даже не только для тяжелой работы без конца и края, как у косцов в сенокос или у дровосеков в зиму. Кто посмелей да на голову подурнее, их и на зимние кулачные бои с собой берут, и даже, говорят, кто-то плясать выходит, ими угостившись.
А Черный, конечно оружная рука смерти и душа любого боя, а все ж не только. Все танцы, вечерки и заигрыши его, все были, небыли и былины про любовь выше неба и шире моря, яркую, как звездопад, от него - и все люди, кого в жизни этим тронуло, считай, к его груди докоснулись. Ну и вот оно, мазь там или не мазь, а если бы оно внутри меня не было само по себе, никакая бы мазь и никакой бы свар ли, чай ли, и любое прочее этого мне бы не дали. Трава - она из человека может достать только то, что в нем лежит, а если чего в нем с рождения не оказалось, так та трава как мимо шла, так и не остановилась, разговора между ей и душой человеческой не выйдет. Так что кивай не кивай на мазь - мой это кипяток. И ох, крутой. Лучше б мне его в себе не знать и не видеть, да что уж теперь-то от зеркала шарахаться, что там показывают, то и есть я, и другой меня у меня нету ни для себя, ни для людей, ни для кого другого.
А Черный, гляжу, в куте стоит уже и на меня смотрит. Ну и я на него смотрю, и молчу, потому что говорить же - это тоже собою шевелить, и мне этого лишний раз делать резону нет, довольно и того, что глаза открыла и взор на гостя с потолка перевела, потому что внутри кипятка душевного вровень с краем плещется, не разлить бы. Ну молчу и на него смотрю - и он на меня смотрит и улыбается - ну что, говорит, медсестричка, тяжелый спор у тебя между собой и собой? Победителей в таком споре не бывает, так что я тебе помогу, и не спорь. Я и трепыхнуться не успела, даже мыслями - а он ко мне нагнулся, ртом своим к губам мне прикоснулся, легко-легко, как если бы снежинка упала. От него в нос мне шибануло запахом резаной травы, дождя и молнии... и маета моя вся кончилась. И надежно кончилась, без остатка и следа. Взгляд как водой промыт, голова свежая-свежая, руки-ноги на месте, и дышать легко. Я на него смотрю, глазами хлопаю - а он уж у дверей. Да оно и понятно: у смерти рука не только точная, но и быстрая. Любая, какую ни возьми. А он мне от двери улыбнулся - бывай, говорит, медсестричка при случае разочтемся, я в тебя верю, в долгу не останешься. И в темноте сподней растаял, как и не было никого.
Встать я встала, гашник завязывать не стала, юбку сняла, в одной сорочке дошла до печи, поленья в нее сложила, огонь подняла, полосу из-под сорочки размотала, подумала, достала из короба все свежее, и простыни, и сорочку, переоделась и спать легла.
Пока я спала, снег выпал и зимовей уснул. И утро было уже светлое, зимнее.

---
*менжеваться - стесняться, церемониться
*заголовье - местный аналог японского подголовного валика.

@темы: слова и трава

16:28 

Иван-чай, окончание

В дом-то вошли, мне даже неловко стало: темно, холодно, явно с утра нетоплено, стол голый, кут нараспашку и на коробе одеяло прямо на доске, в общем, вид такой, что и не захочешь, а перекрестишься. Молодцов за мной как зашел, присвистнул и сразу вышел. Я ему вослед на дверь посмотрела, только решила удивиться, как сразу вспомнила, кроме него тут еще гость есть, надо же хоть лампу вздуть да жаровню раскочегарить, самовара-то нет у меня, незачем он мне. Ну, пока лампа, пока жаровня, он и вернулся, да с дровами, да явно не с моего дровника, Дровник у меня от крыльца хоть и на отлете, а все же крытый и обихоженный, под навесом кирпичная кладочка в два кирпича, и только на ней уже поленница, и дрова всегда сухие и чистые, так-то их рукой брать приятнее, а еще мои дрова мелкие, я по-вдовьи колю*, потому получается мелко. А зато горит быстро и тепло легкое и ровное. А то, что он принес, было в земле, в траве, и с кусками льда, расколото небрежной мужской рукой и без церемоний, не приноравливаясь, как плечо пошло.
Войдя, он меня плечом оттеснил к столу, сам занялся печкой, и, против моих ожиданий, огонь горел ровно и жарко уже через минуту, я как раз успела зажечь и наладить керосиновую лампу. Но на этом он, однако, не успокоился, а взял мой чайник и вышел с ним за дверь снова. Я опять посмотрела на дверь, пожала плечами и поднялась шарить на полке над лавкой - обещала копорского чаю его другу, так надо же достать. Пока по туесам копалась, Молодцов вошел, обколотил у порога ноги начисто, поднялся в горню к печке и пристроил чайник на крюк. Потом дождался пока я спущусь на пол, мрачно на меня глянул и спроси - у тебя съестной припас-то есть? Я плечом пожала - да что-то было, говорю, можно глянуть, но я вообще не озадачивалась..
Он к столу присел, посмотрел, как я закваску распаковываю и пристраиваю на окно, потом глянул на туес с копорским чайком, помолчал. Потом не стерпел, высказался. Ну, Ена, говорит. У меня и слов-то не осталось никаких вообще, включая непечатные. Нет таких слов, чтобы ими тебя назвать и против истины не пойти. Ты как у Арьяны объявилась, тебя все село ветродуйкой и путанкой в спину звало, а тебе все нипочем, я все думал, то ли ты дурная, а или бесстыжая, а сам делом проверить тогда еще в возраст не вошел. Ты как Петру на руках с поля до бани несла и с ней там осталась, пока ее муж оттуда с ее первым домой не забрал, я решил, что у тебя головы нет вообще, и ты не путанка и не ветродуйка, а на фронт не за мужиками поехала, а за длинным рублем, да длинный рубль дорого обошелся, голову-то повредило тебе. Да только ни ветродуйка, ни контуженая уряднику перечить против его слова не станет, и на правду полицейскому чину прям пальцем ткнуть и ума-то не каждому достанет, а храбрости тем более хватит не у всех, так что и тут не сошлось. Ну ладно, дай, думаю, дождусь, может в форме когда увижу, награды посмотрю, все и прояснится. Я от удивления руки-ноги растеряла. Слова, однако, во рту вроде были... какие-то. И как, говорю, посмотрел? Конечно, посмотрел, говорит. Когда тебе того чахоточного из города сосватали и ты грудью за село встала, и притом я не припомню до сего дня, чтобы ты в селе хоть спичкой одолжилась, то ли боишься, то ли стыдишься, то ли брезгуешь, вот этого и не знал только. Да и не в нашивках уже дело, потому что если так за людей встаешь, дурной смерти не боясь, а от них ничего не хочешь - то ты или блаженная, а их вроде в армию не берут, или бессмертная, а по тебе непохоже. Ну было. До сего дня. Но чтоб в зазимье из дому уйти, не протопив и на возвращение себе съестного не оставив... Нет таких слов, Ена. Нет таких слов. Я и руками развела - да в чем дело-то, говорю, ну зазимье и зазимье, голод и холод не первый год наступают, весной кончатся. Сказала и слышу от стола сочный такой шлепок, потом сразу другой, оборачиваюсь - а это Яник себе по лбу обеими руками приложил со всей полноты чувств. Тем временем и чайник закипел, я достала ближний туес, в нем был малиновый лист с чебрецом и шиповником лесным, мужикам-то в самый раз, а мне после холода тоже нормально, так и заварила, по кружкам разлила, ну что, говорю, к чаю-то дать чего? Молодцов только рукой махнул - да не надо, говорит, я еще завтра заеду, тебе сам дам из съестного припаса чего-нибудь, нельзя ж так, право слово.
Я помолчала, может еще чего он скажет, в кружке ложкой поболтала. Так, говорю, теперь давай рассказывай толком, что за страшная такая опасность может в зазимье быть, от которой съестной припас и теплая печка спасают. Молодцов с другом своим переглянулся, потом от стола встал, пошел дверь прикрыл поплотней, подумал, вышел в сенцы и наружную дверь прихлопнул тоже, а возвращаясь, дверь в сподню прям так тщательно прижал к косяку. Потом вернулся, сел и вполголоса так сказал - да елкин кот. Я чуть чаем не поперхнулась, кто-кто, говорю, какой кот? Ну елкин, говорит, кот, он от елок всегда приходит, с зазимья и до самых святок может прийти. И который дом холодный и голодный найдет - никого живых не оставит. У меня мать, думаешь, чего всю жизнь от печи не отходила? она из своей семьи одна выжила, он как пришел, все сидели над пустым кипятком, одна она у печки игралась, кукле кашу варила из золы и мешала щепочкой, он ей и сказал - ты тут одна хозяйка, у тебя одной дочка сыта, вот ты и живи, а остальные моя добыча. И до весны никого живых не осталось из семьи, всех он подъел. А она, шестилетняя тогда, потом чуть не десять лет по чужим людям да по богадельням странствовала, и только из-за того что варить ей нравилось, выбилась, хозяйка стала, одно время на царской дороге на станции работала, кормила проезжающих, у нее и личные подарки были от великого князя, весы для пряностей и мерные ложки, вот так. Потом уж по выслуге получила порядком денег, но их мы не трогали до самой ее смерти, сами с братьями уже к тому времени работали и дом вели, да и сейчас не трогаем, пусть лежат, есть-пить не просят.
Я послушала, покивала... вона что, говорю. Так вот он, копорский-то чаек, отчего по всем скитам хранится, по всем лесным заимкам лежит и у всех странствующих и путешествующих зимой он с собою есть обязательно. Бабы-то его не особо любят, сонный он для нас, сонный и тяжелый, от него мысли медленные, а мужику в самый раз. А особенно в холоде и голоде. С ним нужду и тяготу терпеть проще и сил от него прибывает даже когда их взять не с чего. А пока силы у человека есть, его ни елкин кот не сожрет, никто другой из неживых до него не приступит. А у баб для нужды и тяготы есть свой чай, синий, из цветков того же самого иван-чая, василька и синюхи, берут на него только цветки и только в полном цвету, ну да вам оно ни к чему, считайте, так, для разговора сказала, раз уж к слову пришлось. А копорский-то чай - он не чай, а натуральный травяной кистень против любой нужды и тяготы, его и рвут, и в печке жарят, и вальком мнут, а потом еще сушат в жару печном, так ему ли крепким средством от напастей не быть? Синий-то чай он другой, с ним любая беда не беда и была, дело как дело, либо сделала либо нет, а и умерла, так невелика беда - вода примет, небо укроет. Мужику такое не надо, да и семейной женщине пожалуй незачем, а бабе-знахарке в самый раз. Так что вы, Ян, копорский чай берите, и в дороге пригодится, и мало ли где ночевать придется, и вообще имейте в виду что его прикупить в путь у монахов или у бакалейщиков, только честных, всегда полезно. Ну да честных от нечестных вы пожалуй и без меня отличите. А синего чаю - нет, не дам.
Молодцов послушал, вздрогнул, передернулся... ладно, говорит, Ена, дело к ночи, спасибо тебе за тепло, за привет, за чай, а что в кои веки в гости зашла - за то отдельный поклон. А за твой рассказ полезный и познавательный я тебя завтра благодарить приеду, уж будь добра, побудь хоть день дома, не труди ноги, набегалась за осень-то, думаешь, я не знаю? так я у тебя пять раз с жатвы до зазимья успел пробой поцеловать, так что и я знаю, и все знают. Как рассветет завтра, я к тебе приду, а пока - спокойной тебе ночи. Встал и собираться начал. За ним и друг его поднялся, мне поклон как положено отвесил, пообещал заехать отблагодарить при случае, я выслушала, поулыбалась, и за ними закрыла дверь. Пошла глянула в печку...мама-Русь, Саян-батька, в золе-то песка чуть не горсть, это завтра печку выгребать и мести перед тем как хворост на щелок пережигать. Ну вот и дома посижу, будет мне занятие.
И уже ложась в куте на одеяло, уже засыпая, хихикнула - елкин кот, ну надо же.
Приснилась здоровенная мохнатая тварь цвета тумана, с зелеными горящими глазами и ростом чуть не с овцу. Тварь урчала как трактор и требовала чесать уши и пузо и разбирать колтуны на хвосте.

_______________________
* колоть дрова по-вдовьи - откалывать поленца от края чурбака, насколько позволяют силы, когда их не очень много. Нормальный, или мужской, метод колки дров предполагает, что чурбак раскалывают начиная с середины, сначала пополам, потом колют половинки, а если надо - и четвертинки.

@темы: слова и трава

14:27 

Иван-чай.

За что не люблю зазимье – так это за темноту. Снега толком нет еще, иней только под ногами хрустит с заката до утра, а меж закатом и утром еще надо поторопиться, чтобы успеть по двору обрядиться и в тепло запрыгнуть, ног не обморозив – а земля-то она не снег, на нее босой-то ногой наступить всегда счастье, да только в зазимье она уже спит и ноге не тепло. По двору, однако, в зазимье обрядиться до заката успеть всегда можно, дел немного, и все легкие. Не труды, считай – так, прогулка. Однако, чтобы такая прогулка была в радость, надо из дверей выходить уже поевши и с теплым горлом. Да и в обуви, если по хорошему-то.
Однако, обрядиться я успела до того, и из дому выходить не собиралась вовсе, а собиралась я ставить хлеб и пережигать хворост на золу, чтобы печку нагревать медленно, как для хлеба и надо. Ну в смысле для моего. Хлеб, он же как дом, у всякого свой. Монастырских вот хлебов два. Один черный, ржаной, кислый и душистый, тяжелый и мокрый, сухари из него каменные, их только в квас хорошо да голову мыть. А другой белый, сухой и легкий, почти без запаха, из него сухарики получаются хоть в дорогу, хоть к чаю, хоть в похлебку накрошить. У Молодцовых хлеб легкий и пышный, серого цвета, у Петры желтый как масло, тяжелый и сытный, у Радославы вообще не хлеб, а не пойми что, раз кусишь – орех, другой раз кусишь – семечки, третий раз в рот возьмешь – а там трава огородная молотая невесть какая, да еще перец, да тмин, да пшено… не хлеб, а загадка. А я когда пеку, то пшеничную муку мешаю с ячменной, добавляю овсяное толокно, соль, ну и закваску, понятное дело. Она у меня живет в сподней в дёжке, и обновляется когда раз в неделю, когда раз в три дня. Ну не сама обновляется, понятно, я ее обновляю. Сладкой водичкой, молочной сывороткой, когда она есть, а то пшеничной мукой, заваренной кипяточком… когда чем получится. Вот я и сунулась… а она и не бродит, умерла. Ложкой пошевелила в дёжке – а там ни пузырика даже. И дух не кислый уже. А и с чего бы ему кислым быть, если я всю осень моталась как соленый заяц между городом и селом, и в доме постоянно то урядник, то поп, то дознаватель городской, и все из-за той заполошной, которая ниточку свою на место не привязала. Ну и пока в доме люди же опару не покормишь, она чужих глаз не любит – а когда дома отсутствуешь, так и тем более не покормишь, руки-то с ногами ушли, дома не остались. А к ночи, как домой доберешься, так и тем более не до того, тут бы до кута доползти и спать упасть не поперек короба. Хотя поперек короба тоже было, и даже не один раз.
Ой, горе-горюшко, что ж делать-то теперь. Было бы лето, я б новую опару с черники запустила, а то с земляники, да где теперь те ягоды, землянику всю я медом залила, и бродить она теперь не будет, а черника вся посушена. Была б осень, я бы ее с яблок завела, двух бы за глаза хватило, да их уже инеем взяло, они теперь на опару никак не годны, на вино только. С рябины да калины опару не заводят, потом хлеб горчит. Остается только одеваться и идти в село, искать, кто поделится закваской. И хоть и дала я себе слово у них не одалживаться ни хлебом, ни солью, ни огнем, ни водой, да видимо, придется через зарок переступить. Только то и греет, что зарекалась не вслух, и то на моей совести останется, что я свое слово нарушила. Не, конечно можно еще к мельнику сходить, но это ведь дороги-и-и… как два раза до села и назад. Да и вернусь я тогда не к закату, а хорошо если следующим вечером, потому что если ж пчельник у мельника, то он меня всяко на ночь остаться уговорит, а ежели пчельник не у мельника, то мельнику за пчельником свою собаку послать дело минутное, они друзья, и ведь не запретишь. А я не то чтобы против, но надо ж когда-то и домом заняться. Но это я сейчас так думаю. А до мельницы-то добравшись, буду думать, что в тепле хорошо, компания приятная, и чего тут лица делать, когда можно по простому и без затей посидеть в тепле, выпить пива, а пойти уже с утра… А домой приду – печка холодная, кут остыл, дома никто не встретит, никто не улыбнется и даже не выбранит, так с порога руки и опустятся, и выйдет та закваска себе дороже. Можно, конечно, на рейсовый - и в город, за пекарскими дрожжами, да только до новых ягод я с этими дрожжами все равно не проживу, и весной проблемы будут, когда они мне совсем не нужны и заниматься ими некогда. Так что крутись, не крутись, а в село идти придется, и там закваску у кого-то попросить – самое простое.
Ох, горе-горюшко, и так плохо и этак нехорошо, ну да делать нечего, стала собираться. А уже не лето, одеваться надо серьезно, а то просвистит по пути через поле, так мало-то не будет. Пока на стяжке* крючки застегивала, задумалась – а ежели закваску не дадут, что тогда? А и ладно, думаю, за спрос не бьют, в селе закваски не дадут, так схожу к мельнику, а в самом паршивом случае попробую вытащить хлебный дух из сушеной черники на толокно. А то можно съездить за дрожжами и попробовать с них закваску завести, говорят, у некоторых получается, потом годами живет и ничего.
Стяжку застегнула, сорочку выбрала поплотнее, юбку взяла уже шерстяную, клетчатую, на гашник сверху бабье пристроила, шаль на плечи положила, раскидушку сверху навернула, носки нашла длинные, по колено, на них натянула короткие, толстенькие, на них галошки… ну, жди меня, дом, к ночи буду. А топить печку не стала, так пошла. И есть не стала, настроение было препоганое, а чем в таком настроении есть, так лучше уж сразу крысиного яду ложечку в рот положить, оно и дешевле, и честнее.
Пока полем шла, замерзла вполне так чувствительно, дай, думаю, сунусь к Молодцовым, они и поближе к дорожке, ближе них только Кудемир, да этот… с черемухой который, не по делу честный да без толку умный. Что у Кудемира за хлеб, я не знаю и что-то охоты нет узнавать, может конечно и зря, а вот оно так, и пока не иначе, а с этим, с черемухой, лишний раз здороваться тоже резона нету, я и имени его не помню. Ну и сунулась. Стучусь, мне кричат – не заперто! – значит, видеть-то рады, да у всех руки заняты, отворить и встретить некому. Ну я плечом на дверь налегла и вошла. В сподней встала, дверь за собой прикрыла, вижу, что две молодухи возятся одна у рукомойника, другая у печи, не только руки заняты, а и глаза поднять некогда. Здрасьте, говорю, простите, что без приглашения. А Молодцов-старший на лавке сидит, за столом, и на столе перед ним на тряпке разложено… не то ружейный затвор, не то еще какая-то механика. Руки все черные, в масле, уж явно не до того ему, чтоб к дверям прыгать. И с ним рядом еще какой-то, вовсе не наш, и одежда городская, по виду купчик, из тех, кто сам возит, сам и продает. Молодцов на меня-то посмотрел, аж расплылся в улыбке весь – и без приглашения ты, говорит, а кстати, мы как раз думали до тебя пешкодралить на твои выселки вот с другом. Оставайся пока, девочки сейчас драники делают, давай с нами за стол, потом поговорите вот с Яником, хорошо, что ему до тебя не идти, а мы тебя потом на тракторе отвезем, мне все равно мимо тебя за лесиной будет надо, а так все вместе и сложим. На Яника я после этих слов посмотрела внимательно. Яник был как Яник, обычный себе мужик, в меру ухоженный, в меру заезженный, видно что женатый, видно что много работает, видно, что своего не упустит, однако и чужого не возьмет, хотя бесхозное подобрать не побрезгует… в общем, дельный такой настоящий обычный мужик. Пока я его изучала, Молодцов из-за стола со своей механикой вместе куда-то ушел, мы в горней вдвоем остались, он в сторону сподней смотреть, а я на него. Он почуял, что я его разглядываю, заерзал, но как раз на стол поставили тарелку драников, миску сметаны – а сметана у Молодцовых та еще, с холода ложкой ее поди отковырни – и самовар, за столом немедля стало людно и тесно, у меня в руках сама собой образовалась глиняная кружка с крепким чаем, да не моим ежедневным травяным, а настоящим черным байховым чаем, крепким и терпким, заправленным колотым сахаром, какой я только гостям наливаю, да не абы каким. К драникам же кроме сметаны нашлись шварочки, жареный лучок, рубленые соленые грузди с подсолнечным маслом, сыросоленое сало и квашеная капуста… какое тут говорить или друг друга разглядывать, когда все тут перед носом, пахнет, шкворчит и само в тарелку просится. Уже ко второй кружке чаю только кто-то из молодух, то ли Нита, то ли Найта, меня и спросил – Ена, а ты с чем шла-то, неужто просто так до нас время нашлось забежать? Я и смутилась. Да хотела, говорю, понимаешь, закваску обновить, да свежих ягод сейчас уж нигде не взять, а в пекарские дрожжи я не очень верю, думала, может у вас найдется. Глаза-то опустила, смотрю в стол, а сама чую, что меня Яник этот глазами сверлит… ну, ничо, дыры не провертит, а я его уже всего разглядела, от маковки до сапог. Как проговорила – молодухи все три и порхнули из-за стола, и Нита, и Найта, и Лисса – да, конечно, говорят, тебе какой, быстрой, медленной, для блинов или хлебную? Молодцов встал тоже – пойду, говорит, дособеру, что ли, механизму-то, а то ж без нее никуда и не уедем сей день. И остались мы в горней вдвоем, я и второй гость. Я долго-то ждать не стала – ну, говорю, раз ты ко мне собирался, то считай, дошел, и рассказывай, с чем шел. Он на меня-то посмотрел, как рак покраснел, сглотнул, потом ерзнул... не знаю, говорит, как тебе про это и говорить, и если ты после этого мне галошей в морду съездишь, в своем будешь праве. Тааак, говорю, предисловие твое я поняла, теперь давай свою повесть. Ну или там роман. Он плечами пожал, улыбнулся так... и нехотя, а смешно ему - да не, говорит, не роман пока, только повесть. Повесть была короткой и понятной: жена дома, он в разъездах, изменять не хочется, от добра добра не ищут, однако дом с собой в дорогу не возьмешь, и за тридесять земель от дома грусть-тоска спать по ночам не дает, а если ее с кем развеять, то потом бриться только наощупь. Ага, говорю, знаю такую беду, и помощь от нее есть, только тебе за этой помощью надо было не ко мне, а в Вытегру в монастырь, и называется эта помощь копорский чай. Ну или прямо в Копорье. У меня в доме есть немного, и я тебе даже отдам, раз все равно до меня доедем, мне он без надобности в эту зиму в таком количестве. У него и глаза стали шире лица. И видно, что и глаза-то синие, яркие... и на дне у них не пусто, есть там, внутри, чему понравиться. А тут и Молодцов пришел, стал в сподней руки мыть, и хозяек своих поторапливать - а чего их поторапливать, когда они и так шустрые, и закваски мне аж три склянки сделали разной, и перед дорогой ее накормили и укутали. Ну, я собралась, на двор выхожу, смотрю, кроме трактора под навесом стоит грузовичок-полутонка, из тех что всюду пролезет и отовсюду с грузом вылезет, прям сразу понятно чей, с хозяином одно лицо потому что. Молодцов нас обоих в кабину направил, в тесноте, говорит, не в обиде, а теплей. Через поле-то ехать пока снег не лег - дело не самое приятное, потому он дал в объезд и от шоссейки заезжал на мою дорожку хорошей такой петлей, у калитки были по темноте, день-то короткий.
______________________________________________
* стяжка – женская нижняя одежда, прямой кусок полотна, оборачиваемый вокруг тела, или трикотажная труба, надеваемая через ноги, ее назначение - прижать грудь к ребрам и слегка утянуть живот; стяжка носится в основном в холодное время года или «на выход», в том числе на вечерки и танцы. По внешнему виду стяжка напоминает очень короткое туго облегающее платье-футляр без рукавов – впрочем, нередко все-таки с лямками. Стяжка носится или как белье под сорочку и юбку, или просто с юбкой – в этом случае она заменяет сорочку или рубашку. В такой одежде считается нормальным играть в подвижные игры типа салок и танцевать. Если заменить юбку на бродни, то можно кидать нож, фехтовать, ездить на лошади, играть в мяч, лапту, чижа и прочие спортивные игры. В одной стяжке женщина может плавать, бегать, лазить по деревьям, и заниматься акробатикой и гимнастикой. ДА, ОНИ ВСЕ (или почти все) ЭТО ДЕЛАЮТ И НЕ СЧИТАЮТ ЭТО СТРАННЫМ ИЛИ НЕПРИЛИЧНЫМ.

окончание следует

@темы: слова и трава

16:24 

фильма

Le bal.
Ничего не скажу, кроме того, что решив повязать под легонький фильмец и досмотреть его завтра, я нашла себя в два часа ночи влипшей в монитор намертво, а вязание потом пришлось распускать, потому что ввязывая рукав, я ухитрилась его перевернуть в два оборота С ОДНОЙ СТОРОНЫ:kto:.
А спойлеров не будет. Тем более что за 107 минут с экрана не сказали ни единого слова вообще.

@темы: искусство принадлежит народу

12:22 

Гороскопчик


00:24 

сопру и перепощу

отсюда

Ваша жена, наверное, ведьма, если
читать дальше



Вполне возможно, ваш муж колдун...

читать дальше

@темы: заначки

18:34 

историческое, заначка

02:00 

сперла чужое прекрасное

у своей первой преподавательницы танго Вконтактике

это будет единый танец, очень осмысленно — в каждый бит,
если
ты станешь свободным, я — независимой, но мы научимся быть
вместе.

@темы: личинка тангеры

01:30 

Снилось 20 числа утром

перед самым пробуждением, я знаю эти сны, в них всегда картинка светлая, даже когда по сюжету должен бы быть полумрак.

Снилась городская улица, город небольшой, размера Гатчины или Луги, на улице два здания рядом, в одном кафешка, и мы в ней сидим с девчонками, с которыми вместе ходим танцевать (по жизни я их не знаю, кстати, но во сне мы с ними ходим на одни и те же милонги примерно одной компанией), сидим-сидим - и в какой-то момент встаем, расплачиваемся и выходим, потому что должен приехать мой то ли бойфренд то ли друг, что-то в этом роде, но поскольку его еще нет, я захожу в соседнюю дверь, где магазин, там хозяйка мне страшно рада как своей, бежит ко мне навстречу, тащит меня за руку в служебные помещения, сажает за стол и наливает чаю. Она очень смешно ко мне бежала, стуча каблуками туфель по деревянному полу - кстати, и в кофейне и в магазине было много деталей интерьера из дерева, вся обстановка, пол и части декора стен и потолка - и пока бежала, тараторила не умолкая о чем-то неважном, но приятном. А была хозяйка магазина немолодая, но очень миловидная блондинка в зеленом платье, и стол у нее в подсобке накрыт вязаной, зеленой же, скатертью, поверх которой были белые салфетки. И она подала мне чашку и сказала - ну, рассказывай, а я ее взяла - и в этот момент проснулась.

А проснулась от телефонного звонка. Мне позвонила сестра и сказала, что ночью умер отец.

@темы: видения и сны

19:54 

заначка

Драконология от Харитонова
Раз: haritonoff.livejournal.com/231465.html
Два: haritonoff.livejournal.com/231727.html
От него же, разумные ящерики: haritonoff.livejournal.com/235405.html

@темы: заначки

14:29 

сезонно-погодное

Вот и настало Время Черных Штанов.
До свидания, лето! Я буду скучать по тебе.

21:03 





и еще вот этот ролик, потому что без него картина не такая полная

@темы: личинка тангеры

23:08 

... все-таки запишу

Выполняя домашнее задание, выданное преподавателем еще в августе, поняла, что лучше привыкать к идее туфель на каблуке для танцев сразу. Еще в августе и поняла. И, как послушная девочка и хорошая ученица, пошла искать себе туфли. Начала, разумеется, с салона на Невском. В городе он не единственный, я прошла по трем и забила на это дело. Потому что там предполагаются в основном туфли для тех, кто уже очень хорошо умеет танцевать, вероятно. Они 1) все с открытыми пальцами (да, я боюсь, и пусть мне будет стыдно, но у меня их на ногах всего десять штук, и четыре я уже ломала, это больно). 2) я не могу понять удобны мне они или нет. ОБнаружив, что в диапазоне 12-7 тыр за пару мне ничего не светит, я проплевалась, выматерилась и пошла в понтовые обувные. Найдя две пары аж за 19-800 (я не знаю чем они так хороши), я даже не вздрогнув, примерила и их. Но не только их. Я провела часа полтора, с нулевым результатом, в каждом из салонов, в который приходила. Озадачилась, задумалась, пошла в непонтовые, но хорошие обувные. Саламандра, Рикер и прочие меня почти порадовали. Тысяч за пять на круг. Обнадежить, во всяком случае, смогли.
Позавчера я пошла по совсем другим делам в маленький магазинчик за Гостиным двором. За пуговицами пошла. Но шла, закономерно, с мигренью, и - так же закономерно - обнаружив себя в Гостином Дворе в процессе примерки, что ли, шестой пары обуви, скомандовала себе "стоп" и обнаружила что кручу в руках польскую пару туфель, которой за годность для моих целей я могу поставить твердую четверку. Пожалуй, даже с плюсом. Стоила эта пара меньше двух тысяч.
Пожалуй, стоит описать процесс подбора, чтобы никто не подумал что речь идет, допустим, о цвете или форме носка туфли. Нет, все сложнее. Итак, высота каблука должна быть _удобной_ для довольно специфической манеры движения, про которую еще может быть я тут пискну пару слов (ну в смысле про то, как я ее понимаю). Это раз. Два - обувь должна сидеть на ноге достаточно плотно, чтобы во время движения не слетела, ибо. Но при этом она не должна жать, тереть, врезаться и прилипать. А три - вот собственно, проверив это, надо проверить и все остальное. И выглядит это примерно так.
Обулась, встала, вгрузилась в пол (надавила всем весом собранной ноги, в смысле) - каблук поехал. Так, спасибо, следующая пара. Обулась, встала, уперлась - пятка хлюпает. Спасибо, дальше. Обулась, встала, вгрузилась в пол - подъем провис. Спасибо, смотрим дальше. Обулась, встала... не успела как следует нагрузить ногу - стопа соскальзывает вбок, что совершенно неприемлемо и чревато травмой крайне неприятного характера к тому же. Обулась, встала, нагрузила стопу, попыталась повернуться - ойо, подошва липнет к полу. Для ходьбы идеально, для танца неприемлемо.
И вот так - три недели. Магазин за магазином. Пара за парой. Охота пуще неволи, даааа...
Итак, начав с спецмагазинов и салонов с качественной и дорогой обувью и постепенно снижая притязания, подходя все ближе к желаемым результатам, я сделала вывод что моя пара ждет меня на случайном углу за 900 рублей.... так вот, я ошиблась на стоху. Они стоили тысячу.
И да, это был совершенно спонтанный заход в небольшой магазинчик по дороге домой, в абсолютно рассеянном виде, зашла, примерила, надела - нормально, встала - ну нормально же! повернулась - все ОК, каблук не ездит, подъем не провисает, все на месте. Ну, думаю, плевать на цену, надо брать, на карте у меня на текущий день всяко больше, чем стоило самое дорогое из виденного, иду на кассу... а мне там и говорят - они по распродаже, тысяча рублей. Для тех, кто танцует: производителя зовут La Grandezza, правда, я не знаю, делают ли они мужское - но от души рекомендую. Их босоножки были почти удачными для первых уроков, и для улицы, я уверена, тоже будут хороши следующим летом.

@темы: личинка тангеры

09:59 

извините, тестик) да, мозг все еще не со мной.

10:45 

жаба дура

очередной раз жаба дура.
Да, мигрень. Да, четыре дня мигрень. Да, какая-то хрень в пазухах. И в принципе, неплохо бы их прогреть. НО КРЕМ ДЛЯ ТЕЛА С ЭКСТРАКТОМ МУХОМОРА! НА МОРДУ! НА НОЧЬ! На шею сзади еще ладно, но на морду-то. Там же рядом кагбэ мозг. А у мухомора какгбэ алкалоиды. Их там немного, но поверх мигрени-то.
А подробностей тут не будет, я их для очередного текстика приберегу, чтоб вы знали, что я там не вру и даже не преувеличиваю. Все равно про мухомор писать собиралась.

@темы: запахи, звуки и прочее

14:04 

С осенью всех!

Приехала вчера. Сегодня поняла, насколько больше не хочу хотя бы временно никуда двигать ничем, собой так особенно. Вроде все получилось, но оценить и даже авторизовать - уже нечем.
Учебный год, начавшийся с воскресенья - это как-то, того, накладывает отпечаток...

20:18 

Ниточки

Сжали в этот раз рано, как лето на ущерб покатилось, уж весь хлеб в овине был, а еще и яблоки не дозрели. Ну пока обмолот, пока дележка* - мне в селе делать нечего, я короб с полосами в горку убрала, склянки-горшки намыла, собралась, да в лес и подалась. До ночи вернусь - и славно, а нет, так в лесу заночую и ладно. А и что мне: раскидушка при себе, кофта шерстяная под нее тоже есть, на пригорках пока сухо, а под елками так вообще как в избе, тепло и не дует. Сегодня черника, завтра брусника, а есть еще шиповник, шикша*, грибы уже пошли, липовые орешки созрели... в конце лета без прибытка не вернешься, даже если совсем без глаз и все памороки* соплями вышли.
Начала я с нового леса, пошарилась там дней несколько, домой-то каждый вечер прибегала, а потом собралась уже серьезно, с сидором, с фляжкой, с плащом прорезиненым, с шерстяным мешком, чтоб ноги сунуть если спать, сухарей взяла, орехов... в общем, надолго пошла. И поскольку пошла надолго, кошель с документами на себя тоже повесила, чтоб если что, добры люди, когда найдут, знали, кого на сером конике проводили* Через новый лес, по песку, потом через болото, потом мимо яблонь - и в старый лес. Тропа-то нахожена, я по ней шла и шла, думала, где понравится, там и сверну, шла-то не столько за прибытком, сколько от людей отдохнуть, устала я от них за год, а еще в город ехать, а там их не село, а гораздо больше. Иду себе и иду, а свернуть все не хочется и не хочется... да что ж, думаю, такое. Дай-ка сама своей волей решу, где мне с тропы сходить - глядь, а от тропы тропинка уходит. Ну, думаю, раз так, то мне туда. Ой, дура баба дура, когда не баба, так сразу дура, сколь раз сказано было и Арьяной и другими, и сама сколь раз другим говорила - ничего нет хуже чем естеству своей волей перечить, как упрешься, так вечно или своей рукой наворотишь такое, что потом в три лопаты не раскидать, или вопрешься куда век бы не ходить... ну и вперлась. Тропа короткая, аршин пятнадцать, недолго текла и на полянку выплеснулась, а полянка не светлая, хоть и небо над ней, не лес. Полянка явно топтаная, травы на ней нет, а растет горец-спорыш, пастушья сумка, да при камнях пижма с воробейником, а по краям, как водится, крапива жгучая и крапива глухая* - а больше ничего Посреди полянки четыре камня, а на дальнем краю ивы. И у конца тропы, где она в полянку втекает, черемуха. Подошла я к камням - ну так и есть, кострище между ними и в камнях за кострищем палка-варюля. Значит, где-то котелок спрятан, и ручей недалеко. Пошла за камни, к ивам.... А на ивах все ветки в ниточках. И за ивами слышу - вода лопочет, негромко но четко, значит, мелкая и чистая, на песке и с камешками. Посмотрела по сторонам - вижу, за ивами вправо не дорожка, а так... проход. Не проход даже, а пролом. И след человеческий, с каплями крови. И кровь уже побурелая, и след несвежий, сныть и хвощ успели где приподняться, а где и почернеть. Я по следу дошла - смотрю, лежит, краля. Юбку с сорочкой завернула аккуратно, чтоб не залить, полотенце подстелила, под ним хороший такой пучок мха, лило из нее как из зарезанной, пока было чему литься, сама аж прозрачная как туман - однако, еще дышит. Кровь, понятно, в кожу вкипела за сутки-то, однако то не самая большая беда. Я на нее посмотрела, из скатки* вылезла, сидор с плеча скинула, где стояла бросила, лямку распустила, кружку выдернула, с ней в руке развернулась и бегом-бегом до ручья, дельный нож на бегу из ножон дернула, уже не до церемоний было, траву перед собой размахивала как придется, до воды было недолго, шагов двести, ручеек и правда славный, чистый, с белым песочком на дне, с плоскими камнями, хоть мойся, хоть стирайся, хоть пей, я кружкой черпанула из него и назад, пришла, вижу - еще дышит, я кружку поставила наземь, из фляжки сколько надо отмерила, тем же ножом размешала, подошла к ней, голову подняла, стала поить... ой, горюшко. С кружки ей уже никак, а ложки нет у меня. Так я ее голову себе на ноги положила, с ножа сколько-то залила в губы, подождала, потом еще залила. Она глаза и открыла - а в глазах верхни земли уже во всю ширь видны, а в них весна и яблоневый цвет. На меня смотрит, улыбается - спа... спасибо, те... тенька, говорит. Ниточку, говорит, привяжи на иву за мою беду. Спокойно, говорю, еще сама привяжешь все куда захочешь, ты ж не за тем сюда шла. Если б за тем, ты б налево пошла, я вас, заполошных, знаю. Слева-то от поляны небось овраг, и в овраге в песке себе уголок выкопать* много сил не надо, а если вверх копать*, то и закапывать не придется, с дождями само оплывет, так? Да ты не отвечай, я сама знаю, что так. Сейчас я тебе еще водички дам, потом схожу принесу тебе помыться, потом попробуем к камням подойти, костер сделаем, положу тебя в тепле, потом посмотрим. Ну во фляжке то у меня было... такое... я на себя делала, так ей тоже подошло, смотрю, даже вроде меньше прозрачная становится. Сходила к ручью, перешла через него, нашла моху, часть намочила чтоб текло с него, часть так оставила, пришла к ней, обтерла, смотрю на полотенце - ну так и есть, внутри-то у нее шевелился уж наверное. А сейчас и правда осталось только ниточку на иву привязать да, если не жаль, бубенец оставить поиграться. С ним-то все ясно уже, а вот с мамкой его незадавшейся еще ничего не понятно. Встать, спрашиваю, можешь? Она подумала - не знаю, говорит, могу ли, но встану, раз не легла. Я посмотрела на нее - не, говорю, так не пойдет. Скатку раскатала, рядом с ней постелила, перекатила ее на плащ и до костра потянула на плаще. Дотянула, снова напоила, вижу, дышит, спрашиваю - котелок-то где ты спрятала? - она глазами показала, я пошла в ту сторону, глянула - и правда, висит на ветке, к стволу повернут, без привычки и не разглядишь. Небольшенький такой, кругленький, тонкая стальная прессовка заводская японская, почти вечный, на три кружечки, в каждом доме такой есть, наверное. У меня так точно есть, когда себе чего-то на скорую руку сварить надо на один-два раза, как раз он в дело и идет. Посмотрела, не осталось ли следов свара - нет, помыто чисто, с золой, аж блестит, аккуратная больше меры, ведь небось когда мыла котелок-то, в глазах уже круги плясали и звезды из них сыпались горстями, на таком-то сроке женский горький свар пить... Да что уж теперь, ладно. Принесла воды, глянула ее еще раз, руки потрогала, горло, лоб, юбку с сорочкой ей приподняла - сухо, не течет больше, нечему течь. Ну и похвалила ее - ты, говорю, молодец, сильная, не уснула. Уснула бы - не с кем мне было бы говорить. Смотрю - заплакала. И молчит. Спокойно, говорю, если ты по эту сторону реки, значит так надо, значит не все сделала, что могла. Полежи пока, подожди меня, сейчас приду, огонь сделаю, будем жить и разговаривать, будем думать и решать. А пока лежи, дыши и не спи.
По кустам пошла, за хворостом да за крапивами и снытью, вернулась с полной охапкой - смотрю, не одна моя заполошная-то. Спать не спит, да и жить не живет, хоть еще и дышит, Белая над ней стоит и серп в руке у ней, остро наточен, блестит аж глаза режет, хоть проблеск и тоненький, и смотрят они друг другу в глаза и улыбаются. Я пришла, с левой руки хворост в кострище уронила, а крапивы правой держу, Белой поклонилась - доброго дня, говорю, веселого часа, надолго ли к нашему огню и куда потом? Она мне улыбнулась - и тебе здравствуй, можно бы и попроще, мы с тобой без малого родные, а к огню твоему я за делом, чужого не возьму, но и своего не оставлю, дай мне с девушкой словечком перемолвиться. Я ей - да кто ж вам помешает-то, для беседы двое надо, раз обоим охота есть, то хочу я или нет, вы поговорите, а если у кого из вас настроения на беседу не случится, так я тут ничем не помогу и не помешаю. Белая мне кивнула и отвернулась, над дурехой этой присела, как жница перед колосом, и серп в руке, и спрашивает ее - ты чего-нибудь тут еще хочешь для себя? А та ей в ответ - ниточку, говорит, привязать. Белая рассмеялась и серп выронила - а что, говорит, и привяжи. Только не на иву мою, тут их и так довольно, а бубенец я деточке и сама найду, у меня их полны горсти, серебряных белых да стальных синих, не трудись. А ниточку привяжи... сама знаешь, куда. И мне будет забава, и вам, живым, польза. Только, говорит, смотри не забудь, а то приду проверю. Подобрала серп, ноги распрямила, развернулась и пошла к ивам. А я за ней побежала. Ты что же, говорю, такое делаешь. Я конечно медсестра и вообще двужильная, но я же ее не дотащу до дому, а кроме как ко мне ее некуда сейчас. А она на меня так через плечо покосилась - не смеши, говорит. Если ты мою сумку с серпом двадцать пять шагов пронесла, то живую жизнь до дому десять верст уж как-то да донесешь, не надорвешься. К иве подошла, за ствол рукой взялась и растаяла. Ну что делать, собрала я по кустам чего нашла - сныти, кирпея, который не цвел еще, крапивы были уже, наварила, напоила ее, стала думать, как быть. Десять верст с ней на спине я точно не пройду, да и растрясу. А оставлять ее на еще одну ночь, даже и у костра, опасно, простынет - и свечку в ноги. Делать нечего, подняла, пошли до тропы. На тропу вышли, она и сомлела, а до еще дороги идти и идти., Ну я ее опять положила на плащ-то, сижу думаю, что делать, а вечереет уже, времени не то чтобы много на размышления. Ну, повесила на себя, пойдем, говорю, сколько пройдем к дороге, все наше. Прошли до яблонь, я подумала-подумала - и вместо чтоб на тропу к селу выходить, взяла вправо, а там шоссейка. Ну и не ошиблась. Как раз ночные возчики поехали. Я на обочину-то встала, с себя все до рубахи ободрала, рубаха белая, видать далеко, третий грузовик наш был. Вижу - за рулем рожа, неделю не бритая, и глаза красные аж от усталости. Дядька, говорю, выручай, Есения я, Есения из села Новое, и со мной женщина, которую надо быстро в больницу в город, я с документами, а она вообще без ничего, если что, все на мне, за все отвечу, только возьми. Он молодец, не побоялся, эту невезушку на руках в кабину затащил, на лежак за плечо ему пристроили ее, поехали... через полгорода на немытом грузовике, да в броднях деревенских и почти босиком в приемный покой, к дежурным на пост. Здрасьте, говорю, мы вам тут полный рот хлопот привезли, каталочку можно к выходу? Вкатили, прямо на каталке растрепали на ней все что было до тела, я описала как дело было, с моих слов записали, гинеколога вызвали, физраствор капать начали с глюкозой - ничего, говорят, выживет. Возчик тот уехал сразу, а я в ту ночь в приемном покое спала, девки на лежачок пустили, и даже чаю дали с сахаром. А с утра, делать нечего, раз уж документы при себе и все равно в городе, решила пенсию забрать, да прикупить то-се... в общем, нормальные-то люди из лесу домой пешком приходят, с грибами да ягодами, хоть иногда и не в тот же день. Ненормальные - без всего, комарами покусанные и по уши мокрые. И только Ена из дома уходит в лес в раскидушке и броднях, а из лесу приезжает на рейсовом, в новом платье, туфлях и жакетке, с корзинкой всякой всячины из бакалейной лавки и полной коробкой аптечного стекла. Сходила, называется, по грибы.

----
*делить хлеб - в смысле, распределять доли обмолоченного и провеянного зерна на каждую семью, участвовашую в выращивании хлеба.
*шикша, или водяника - болотная ягода с мощными целебными свойствами
*памороки - связность и адекватность, бытовая ориентированность, внятность - как-то так. Памороки можно отшибить, если крепко удариться головой, можно упустить с соплями (в начале простуды), можно просыпать, если голоден, можно заварить или зажарить у печки, у костра или в бане, можн заспать, если уснуть на закате солнца или в холоде... в общем, такие ключики от памяти, которые надо беречь, чтобы не испортить и не потерять.
*проводить на сером коне - предать огню найденные останки человека, принявшего смерть в лесу или в дороге, и не найденного вовремя, чтобы предать тело воде. Так хоронят всех, умерших в дороге. Проводить, впрочем, можно и на "рыжем" коне, с огнем, но чтобы это заслужить, нужно постараться.
*глухая крапива - яснотка белая
*скатка - способ сворачивания верхней одежды. Можно иногда видеть в старых фильмах про 1-ю мировую войну.
*угол выкопать - сделать горизонтальный узкий врез в склон оврага, на который можно лечь плашмя.
*копать вверх - землю отбрасывать вверх по склону, а не вниз. Смысл действий понятен из контекста.

@темы: слова и трава

14:21 

интересно, что это за новости

у меня в темах записей не отображается "слова и трава". сами записи есть, и метка в них есть, но при клике на метку я попадаю на пустую страницу. Чем бы это могло быть вызвано?
Гостю спасибо за ссылку, саппорту за оперативность и терпение, все исправлено!

22:49 

...женщины и де...

...никогда. Никогда-никогда-никогда. Я больше никогда не пойду ни в какой магазин ни за чем на хвосте крупной развесистой мигрени.
Я пошла купить себе штаны для поездки. Итог:
-две пары афигительных туфель за очень приемлемую цену, одни на каблуке 7 см, очень устойчивая шпилька (деточка, а ты не йо? О йе, я да! Но это правда устойчивая шпилька 7 см, я понимаю, что звучит как "сладкая соль"), другие нормальные, чтобы пешком ходить сколько я привыкла.
-штанцы цвета ряженки на следующее лето за смешные деньги 1000 рублей, что особенно ценно - классический покрой С КАРМАНАМИ. А для этого лета они уже увы. Прохладно.
-штанцы собс-но. Нужного цвета, хлопковые, как раз на обещаную погоду, карманы тоже имеются.
-павлопосадский платок нужного размера и правильного цвета 148х148, шерстяной, самособойразуме.
Ввалилась домой на час позже рассчитанного, пакеты-коробки только не в зубах, кто эти вещи, где мои люди, к черту подробности, какая эпоха и какая галактика?

@темы: с натуры

Осколки смысла

главная